Книжно-Газетный Киоск


Глава одиннадцатая

Несмотря на то что немецкий офицер ясно дал понять, что сертификат можно спустить в уборную, Гольдштейн всё ещё вынашивал подброшенную ему Фирой идею. Но соваться к немцам нельзя. Большинство из них не такие, как этот врач. Что же делать? Стоп! Адвокат Ракстыньш! Как он сразу о нём не подумал? Ракстыньш, бывший компаньон Лангермана, исполнительный и приятный человек, с которым доктор уже имел дело. Его контора там, где была контора Макса, то есть на улице Блауманя. Это недалеко. Позвонить? Телефон работает, только непонятно, почему Гита не отвечает. И у Мирьям молчит телефон. Гита... Там же мама... Залман ещё не знал, что в соответствии с немецким распоряжением у евреев отключают телефоны, и очень скоро он уже никому не сможет позвонить. Подумав несколько минут и решив, что худшее из того, что он может услышать — это отказ иметь с ним дело, доктор снял трубку:

— Адвокат Ракстыньш, — послышался голос.

— Добрый день, господин Ракстыньш. Доктор Гольдштейн беспокоит.
Ответом Залману было молчание. Тем не менее, он решил продолжать:
— Я хотел бы договориться о встрече. У меня важное дело. Я.
— Гольдштейн, — прервал его голос Ракстиньша, — разве вы здесь?
Доктор не знал, что сказать. Но адвокат и не ждал ответа.

— Вы должны были быть в Палестине, — холодно сказал Ракстыньш, и Залман почувствовал в его словах злую иронию, — разве не для этого я вам помогал и вёл ваши дела? Но если вы здесь — чем я могу вам сейчас помочь?
— У меня есть сертификат на вьезд в Палестину. Может.

Адвокат рассмеялся:
— Этот сертификат повесьте на крючок в своём кабинете, доктор. Он вам больше не понадобится. Мне жаль, но вы оказались не так умны, как некоторые ваши собратья. Странно, что вы сумели позвонить. Разве вы не знаете, что евреям запрещено пользоваться телефоном? А что вы знаете о других правилах? Поинтересуйтесь, только побыстрее! Желаю вам остаться в живых.

Залман продолжал сжимать трубку, в которой слышались короткие гудки. Он не жалел, что позвонил. По крайней мере, он узнал правду. Раньше или позже они все будут убиты. Евреи Риги, евреи Латвии, евреи любой страны, где окажутся немцы. И Ракстыньш прав. И он, и доктор Балодис, и даже Подниекс в своё время намёками (а он, Залман, делал вид, что не понимает намёков), а если хорошо вспомнить, то и другие латыши давали ему понять и даже открыто говорили, чтобы он уезжал. И неважно, какие у них были мотивы — важно, что он никого не слушал. Ладно, он уже не так молод, а Фира? А Лия — ей только четырнадцать? Почему они должны умирать из-за его близорукости и эгоизма? Ведь он думал только о себе — о том, какие трудности его ждут в Палестине. Жара, песок — да чёрт с ними! Он целовал бы сейчас этот песок, с наслаждением бы жарился на солнце. Но когда ему давали такую возможность, он ею пренебрегал, а теперь из-за его ошибки — нет, нет, преступления, с ним вместе пойдут на гибель жена и дочь.

Ракстыньш говорил правду. Евреям было запрещено всё, что составляет основу жизни нормального человека, фактически запрещено дышать и жить, просто об этом пока ещё не было сказано громко и вслух. Полагалось носить на груди и на спине могендс^вид — шестиконечную звезду из материи жёлтого цвета. «Это для того, чтобы нас легко было вычислить», — подумал Гольдштейн. В тот момент он ещё не знал, насколько его предположение верно. Это и был тот немецкий порядок, на который надеялся доктор. Но и латышское самоуправство подходило к концу. Немцы вовсе не собирались предоставлять Латвии самостоятельность. Этой стране была уготована участь колонии. Поэтому оккупационные власти запретили ношение мундиров латвийской армии и униформы айзсаргов. Кроме того была запрещена вся символика независимой Латвии, но тем, кто активно участвовал в истреблении латвийского еврейства, и тем кто был солидарен с ними, это не мешало. Убить всех евреев было важнее несбывшихся надежд. И всё же, даже в такую непроглядную ночь одинокие звёзды мерцали: находились и другие латыши.

В очередной свой приход Зента сказала:
— Я говорила с Арвидом насчёт вашей дочери. Он согласен.
Залман вопросительно посмотрел на Зенту.

— Мы спрячем её у нас. А потом переправим в деревню. У меня есть родственники на хуторе возле Смилтене. Я попробую договориться с ними.
— Это очень большой риск для вас, Зента.
— Это шанс. Его надо использовать. Я не была уверена, что Арвид согласится. Одно дело — тайком приносить вам продукты, и совсем другое — прятать евреев.
— Вот я и говорю...
— Но раз он согласился, нужно этим воспользоваться.

У Гольдштейна стремительно забилось сердце. Если удастся спрятать дочь — он умрёт счастливым. Доктор не знал, что осторожный Балодис долго не соглашался, и перестал упорствовать лишь тогда, когда жене удалось убедить его, что спасение еврейской девочки будет вменено им обоим в заслугу перед Богом.

Договорились, что Зента придёт через день и уведёт Лию. Уведёт без лишних вещей, чтобы не вызвать подозрений. За это время в квартире Балодиса будет готово убежище. Оба надеялись, что за два дня ничего не случится. Говорили, что самодеятельные латышские патрули будто бы перестали ходить по домам, что немцы не разрешают беспорядочные убийства. Но имелась команда Арайса. Она успешно выполняла доверенную ей задачу, узнав о которой бежал с улицы Валдемара муж медсестры Руты. И в тот самый день, когда Зента сказала, что спрячет Лию, Янцис, сын Петериса и Марты, вспомнил о существовании Гольдштейнов.

Янцис уже с утра был в плохом настроении. Больше двух недель он в команде — и что? Коридор и двор подметает, как его отец — вечный дворник. На побегушках у Виктора Арайса и его постоянного собутыльника — знаменитого лётчика и путешественника Герберта Цукурса. Но если Цукурс — герой, то про Арайса ещё совсем недавно никто не слышал. А причина того, что Янциса сделали при команде служкой — это, конечно, его семья. В команде полно офицеров, студентов и вообще образованных, а его папаша метлой размахивает. И хотя, он, Янцис, тоже не безграмотный — куда ему с таким происхождением? А ведь он настоящий латыш и хочет принести родине пользу, уничтожая жидовскую нечисть. Именно это он и скажет сегодня Виктору, а кроме того напомнит о своём участии в боях с Рабочей гвардией у Центрального рынка. Тогда его ни о чём не спрашивали, сразу дали оружие. А что теперь?

Но Виктор, как и раньше, не слишком серьёзно отнёсся к Янцису. Ребята возвращаются с задания, им нужно расслабиться, а обслуживать кто будет? На его взгляд сын дворника лучше всего подходил для такой роли. Парня пожалел Цукурс. Видя, что Янцис готов расплакаться, он сказал Арайсу:

— Вики! Дай ему шанс.
Хотя начальником был Арайс, авторитет и заслуги Цукурса перевешивали. Цукурсу трудно было возразить. И тут Янциса осенило:

— В нашем доме есть доктор Гольдштейн. В-первых, жид, во-вторых, не из бедных. И что — так и будет свободно прогуливаться по улицам Риги?

На следующий день вечером Янцис сидел в синем автобусе, направлявшемся на улицу Бривибас. Сначала зачистили окрестные дома, в которых нашли и вытащили оттуда оставшихся евреев, а затем пришла очередь Гольдштейна. На этот раз Петериса, утверждавшего, что иудеев в доме нет, не беспокоили. Янцис знал дорогу.

Длинный звонок и громкий стук прервали размышления Залмана, мечтавшего дожить до того момента, когда придёт Зента. Он уже объяснил Лие, что ей придётся погостить у Зенты, что они с мамой тоже переедут на время в другое место, а когда (конечно же очень скоро) всё закончится, семья опять соберётся вместе. Гольдштейн старался не смотреть в полные слёз глаза дочери, сидевшей в своей комнате с книгой в руках. Сердце не выдерживало, помогала только мысль о том, что план Зенты удастся осуществить. И жене Залман всё рассказал, но она вела себя так, словно плохо понимала о чём идёт речь. Казалось, что после того как исчезла последняя надежда использовать сертификат, депрессивное состояние Фиры усилилось. Теперь она почти не выходила из спальни.

Наведя оружие на Залмана, трое парней, в одном из которых доктор узнал сына Марты, вломились в квартиру. Не обращая внимания на скорчившегося от удара в живот доктора (потом с ним разберёмся!), они вбежали в гостиную, а после ринулись в остальные комнаты. Всё произошло очень быстро, и Янцис уже предвкушал, как займётся Лией: как схватит за волосы, порвёт на ней платье, и получит, наконец, то, о чём из-за своей прыщавой физиономии только мечтал, не смея подступиться к женщине. Но пивная бочка — ответственный за еврейские ценности толстый немец Краузе уже входил в коридор, жестом подзывая к себе Янциса. Это смешало все планы. Обычно Краузе задерживался в предыдущей квартире, и до появления немца, который каждый раз выбирал себе очередного помощника из латышей, ребята успевали иногда положить пару безделушек в карман и развлечься. А на этот раз что-то не сработало: видно, предыдущую квартиру кто-то успел обобрать раньше, и Краузе там не задержался. Мысленно чертыхаясь и проклиная своё невезение и «бочку», Янцис начал сбрасывать в мешок всё, на что указывал палец Краузе, тщетно пытаясь что-то придумать. Автобус умчался и увёз Гольдштейна, а у Краузе с его мешками была своя машина. Он тоже спешил и доставлять удовольствие Янцису, который перешёл теперь в его распоряжение, не собирался. В спальне сын дворника старался обратить внимание немца на Фиру, рассчитывая, в случае удачи, найти время для Лии, но толстяк на него накричал. Из длинного набора слов Янцис понял, что лишь такие сомнительные арийцы, как латыши, могут вступать в сношения с евреями, а настоящий немец не запятнает себя подобным контактом.

Пока уводили Залмана, а Краузе с его помощником шарили по квартире, Фира и Лия, обнявшись, сидели в спальне. В эти дни в тюрьму и на расстрел увозили, главным образом, мужчин, а женщин «только» насиловали, и если Лия была ещё ребёнком и не всё понимала, то Фира знала, что их ждёт. Перед ней вставали образы родственников, и Фира представляла себе, как все трое: Дина, Давид и она встречаются в Палестине. Только почему в Палестине? Что это за название? В Стране Израиля — так надо говорить. Вот они стоят на тель-авивском пляже, перед ними тёмно-синее море с уходящими к горизонту пенными гребнями волн, а над ними — такое же густое, без единого облака, синее небо. А мама? Она тут, рядом, радуется, что все они вместе. Здесь нет войны, сюда не доберутся отвратительный жирный немец с прыщавым латышским юнцом. Пока они рылись в спальне, Фира старалась как можно глубже уйти в себя, и всё равно слышала, как этот парень, сын Марты, которого она сразу же узнала, уговаривает немца попользоваться уже не такой молодой, но всё ещё красивой еврейкой. Когда Краузе заорал на Янциса, Фира не поверила своим ушам, но немец и его помощник, волоча мешки, действительно вышли из комнаты. Это было невероятно. Неужели всё обошлось? Фира опустилась на кровать.

Господи, как они могли быть счастливы, — продолжала думать Фира, — как могли бы жить большой дружной роднёй, ведь их так хотели Давид и его жена, которую Фира знала только по переписке. А вместо этого — издевательства, унижения, смерть. И только потому что Юда Айзексон не желал ничего знать, подставил родственников, а Дине, у которой тоже был сертификат, запретил даже заикаться об отъезде. А её, Фиры, собственный муж вёл себя ещё хуже. Соглашался, обещал, делал вид, что действует, а сам хотел того же, что Юда: привычного и сытого существования. Фира почувствовала, как её сознание начинает проясняться: только сейчас она окончательно поняла, что Залмана забрали, что они с Лией больше его не увидят, и если так — лучше завершить свой путь самой, чем каждый день ожидать конца. В этот раз не убили — убьют в следующий. А Лия? Уйти и оставить её одну? Лия, Лия — что-то связанное с дочкой долго вертелось в тяжёлой, всё ещё замутнённой голове Фиры. Наконец она вспомнила: за Лией должна придти Зента. Зента! Она-то зачем рискует? Всё ещё любит Залмана? Да какая разница, лишь бы Лия была жива! Значит, надо дождаться пока придёт Зента и уведёт Лию. А потом она поищет снотворное...

Фира посмотрела на дочь. Лия не спала. Она лежала на спине, её глаза были открыты, она повернулась к матери и спросила:

— Мамочка, папа вернётся?
— Вернётся, милая, обязательно вернётся. А за тобой скоро придёт Зента, — Фира старалась переключить внимание дочери на другую тему.
— Но я не хочу уходить. Хочу быть с тобой. И с папой.
— Конечно, дорогая. А пока побудешь немного у Зенты. Она добрая, — успокаивая Лию, Фира делала усилие, чтобы преодолеть неприязнь к этой женщине, которая теперь выступала в роли благодетельницы. Ну что она от неё хочет? Разве Зента в чём-нибудь виновата? И какое значение её старые отношения с Залманом имеют сейчас, когда Залмана нет, и её, Фиры, тоже скоро не будет. А Йосэф? Так ничего и не узнает о ней?

Йосэф! Боже! Ведь она так и не прочитала его стихи. Незадолго до войны позвонила Эмма и уговорила Фиру, которая не знала куда деваться от навязчивых мыслей, встретиться в парке. Как всегда улыбаясь, жизнерадостная Эмма поспешила сообщить:

— А у меня для тебя сюрприз, — и вытащила из сумочки газетную вырезку. — Стихи Йосэфа. В какой-то американской газете опубликованы. Бери, читай: это на идиш.
Фира знала, что Натан и Эмма поддерживают связь с Йосэфом, и что Йосэф находится в Нью Йорке. Она растерянно взяла в руки листок и даже не спросила, откуда у Эммы эти стихи. И как это они не боятся с ним переписываться? Советы не одобряют такие вещи. А Эмма продолжала:

— Он там какие-то кошмары описывает. Вообразил себя пророком. По-моему, просто глупо. Ну что у нас может произойти? Особенно сейчас, когда здесь русские. Натан говорит: советская власть — это надолго. Надо научиться с ней жить. Бери. Дома прочитаешь, потом обсудим.
Но они так ничего и не обсудили. Фира забыла о стихах, ей было не до них. Сначала позвонила Дина с рассказом о своём несчастье, а потом началась война.

Лия задремала, и Фира начала думать, где может находиться листок. В шкатулке? Её унёс толстый немец, но бумаги, которые были там, она, кажется, переложила куда-то. Только куда? От лекарств у Фиры ослабела память, и прошло немало времени, прежде чем стихотворение нашлось, и Фира стала читать, ужасаясь и недоумевая, как Йосэф в благополучной и мирной Америке мог представить себе такие кошмары.

Настанет время, и взойдёт звезда
Над чёрным лесом, где зима царит,
И всё пространство инея и льда
Она мерцаньем тусклым озарит.

И побредёт унылая толпа,
Скользя по снегу из последних сил,
И встанет там, безмолвна и слепа,
Где ангел смерти крылья распустил.

И раздеваться будут, словно в зной,
И обрести наследный свой удел
Они пойдут, сверкая белизной
Ещё живых, ещё дрожащих тел.

И после них не запоёт певец
Пернатый в этом про́клятом лесу,
И если солнце выйдет наконец —
То лишь собрать кровавую росу.

Ребёнок, мать за руку теребя,
Через секунду с нею рухнет в ров.
Любимая! Сегодня и тебя
Я вижу на развалинах миров.

Я вижу, как идёшь по снегу ты
Далёкая и чуждая всему,
И прижимаешь мёртвые цветы
К ещё живому сердцу своему.

Я не могу помочь тебе никак,
Не перейду невидимый порог.
Один, всего один неверный шаг —
И бездна раскрывается у ног.

И ты уходишь. Время истекло.
Мы ничего не можем изменить.
И прошлое разбито, как стекло,
И не связать разорванную нить.

Ты исчезаешь в пепле и золе,
Тебя, моей любимой, больше нет,
И только брызги крови на земле —
Как роз погибших брошенный букет!

Он прав! О, как он прав! Всего один неверный шаг — и раскрывается бездна! — Фира сразу поняла, что имел ввиду Йосэф. Господи, ну почему именно сейчас ей надо было вспомнить об этих стихах? Чтобы вновь испытывать раскаянье и горечь, оттого что прошлое разбито, и нельзя вернуться в 36-й год, когда она могла уехать, спасти себя и детей? Фира подумала, что если не удастся найти снотворное или яд, она вскроет вены. Теперь-то она точно знает, что жизнь её закончилась уже тогда, когда в квартире Эммы она окончательно рассталась с Йосэфом. «И не связать разорванную нить» — точнее не скажешь. В полузабытье между сном и явью прошло несколько часов, и Фира не сразу услышала осторожный, но настойчивый стук в дверь.