Книжно-Газетный Киоск


Глава четырнадцатая

Стук в дверь повторился. С трудом оторвавшись от своих мыслей, Фира встала с постели. Часов не было в доме, забрали всё, но рассвет уже занимался за окном. Стучали по-прежнему осторожно, и это говорило о том, что стучит кто-то знакомый, свой. Зента? Ну конечно, кто же ещё? Фира не сообразила, что Зента вряд ли осмелилась бы придти за Лией во время комендантского часа. Она подошла к двери, и, посмотрев в «глазок», обомлела: за дверью стоял Залман.

Всё ещё не веря, что ему удалось добраться до дома, не нарвавшись на патруль, доктор обнял жену и проснувшуюся Лию. Обе суетились вокруг него, как бывало раньше. «До эпидемии» почему-то подумал доктор и поразился сравнению. Действительно, то что происходило вокруг можно было сравнить со смертельной эпидемией, поражающей по непонятным причинам лишь определённую группу населения.

Через два часа пришла Зента. Прощаясь с Лией, доктор не мог сдержать слёз, а Фира, чтобы ещё больше не расстраивать дочку, старалась не плакать. Залман вернулся домой, и Фира забыла, что всего лишь несколько часов тому назад думала о смерти и раскаивалась в том, что в своё время не бросила мужа. Возвращение Залмана придало сил, Фире снова хотелось жить, но приговор, который вынесли евреям, не оставлял ни одному из них никакой надежды. О том, что о них не забыли, напомнил дворник Петерис, в середине дня постучавший в дверь. Он сообщил, что Гольдштейнам необходимо зарегистрироваться в полиции. Всем евреям необходимо зарегистрироваться.

— Они всё равно о вас узнают, доктор. И меня могут расстрелять вместе с вами, если вы не явитесь.

Залман заверил Петериса, что завтра они пойдут в участок, но Петерис настаивал, чтобы они пошли сейчас же. Дворник был напуган: одно дело отбиваться от людей Арайса, тем более, что сын, Янка, у них, и совсем другое — не выполнять распоряжения немцев. Доктору пришлось согласиться. Он уже приготовился к тому, что визит в участок не кончится добром, но счастливая звезда, стоявшая над ним в эту ночь, как видно не сошла ещё с неба. За столом сидел Альберт Веверис, старый знакомый, ребёнка которого Залман спас когда-то от скарлатины. В те годы Веверис возглавлял полицейский участок, и сейчас, увидев входящих доктора и Фиру, привстал из-за стола. Старина Альберт, с которым Гольдштейн не раз пропускал по рюмке в уютном подвальчике ресторана «Стабурагс», больше не был начальником, но регистрацией евреев занимался он. Крепко пожав Залману руку и притянув его поближе к себе, Веверис тихо сказал, так чтобы не услышали другие:

— Я выдам вам регистрационные карточки, отмечу, что вы уже давно на учёте, и можете спокойно идти домой. А назавтра сходите на «жиду пунктс»1 насчёт работы. Там начальником Янукевич, я с ним поговорю. Если обнаружат, что вы не заняты — будет хуже, доктор.
Но идти на «жиду пунктс» Гольдштейну не пришлось. Рано утром раздался длинный звонок, сопровождавшийся стуком в дверь. На пороге стоял немецкий солдат. Кивком головы он приказал доктору следовать за ним. Залман пытался объяснить, что именно сегодня он должен получить работу, но не удостоился ответа и, полный мрачных предчуствий, вышел за дверь, оставив за спиной растерянную Фиру. Он уже приготовился к тому, чтобы снова очутиться в каком-нибудь подвале, тем более что солдат повёл его в направлении улицы Валдемара, но потом маршрут изменился, и доктор не сразу понял, что они идут в сторону военного госпиталя. Тем не менее главная неожиданность была впереди.

Человек, находившийся в кабинете, куда втолкнул Залмана солдат, обернулся, и доктор узнал офицера, который чуть было не стал его квартирантом. Не выказав ни малейшего удивления и с таким видом, словно они недавно расстались, немецкий военврач громко произнёс:

— Я — майор медицинской службы вермахта Иоахим Шлезингер. Но для вас я — господин майор. Запомните это! Любое другое обращение ко мне исключено.

Шлезингер сел за стол, и продолжая в упор глядеть на стоявшего перед ним Гольдштейна, добавил:

— Вы будете работать в госпитале. Но не врачом. Еврей не имеет права лечить арийцев, тем более солдат. Вы будете делать то, что вам велят. Сделав паузу, майор встал и подошёл к Залману.

— Я знаю, что вы прекрасный доктор, — сказал он, понизив голос. — Навёл о вас справки. Буду с вами консультироваться. Получите рабочее удостоверение, сможете передвигаться по городу. Вы один? Жена у вас есть?
— Есть, господин майор.
— Мне нужен человек для уборки квартиры. Пусть завтра утром приходит с вами. Её доставят ко мне домой и покажут, что надо делать, — Шлезингер на минуту задумался. — Впрочем, не стоит. У неё нет удостоверения, вас могут задержать. Хорошо, я пришлю за ней Курта. Предупредите её. Да, кстати, дети у вас есть?

Залман развёл руками, ответить ему было нечего. Но немец понял это по-своему.

— Бывает, коллега. Сочувствую. Хотя... в вашей ситуации это, может быть, к лучшему.

На следующий день Гольдштейн, теперь уже не врач, а еврей, работающий в госпитале, вышел из дома с документом, который подтверждал его статус и давал право приобретать для себя лично продукты и пользоваться трамваем. На бумаге красовалась круглая печать с орлом и свастикой и подпись начальника госпиталя. В одно мгновение майор Шлезингер сделал Залмана привелигированным евреем, и при желании доктор мог бы свысока смотреть на своих страдающих и гибнущих собратьев. Ему выпала редкая удача, но никакого желания заноситься у него не было, ибо он уже всё понял. В лучшем случае кто-то из них может получить отсрочку, но никакие деньги, никакой талант и никакое мастерство не позволят им купить себе жизнь. Одно лишь не укладывалось в голове: зачем майор это сделал. Сочувствие его побудило или желание, пока можно, использовать медицинские знания Гольдштейна? Хочет помочь или хочет выжать из него всё до последней капли? Ответа доктор не находил. Шлезингер обращался с ним ровно, иногда, наедине, даже дружески, как будто в мире продолжалась прежняя жизнь, за которую, в своё время цеплялся Залман. «Цеплялся, конечно цеплялся, —думал он, в тысячный раз проклиная себя, — ничтожный, слепой человек». Ему повезло, над ним не издевались, но избавиться от чувства обречённости, от ожидания неотвратимой и близкой смерти было невозможно. И Залман и Фира, которая убирала в квартире майора и часто находила намеренно оставленную для неё лишнюю еду,—оба понимали, что даже их покровитель Шлезингер не в состоянии сохранить им жизнь.

Но больше чем собственная участь, Фиру и Залмана волновала судьба дочери. После того, как Зента коротко сообщила, что с Лией всё в порядке, связь прекратилась. Фира изводила себя. Она по- прежнему ничего не говорила мужу, но доктор каждой частицей своего тела чувствовал безмолвный упрёк. После нескольких дней подъёма, вызванного чудесным возвращением Гольдштейна, Фира впала в прежнее состояние. Она делала всё, что нужно, её руки и ноги двигались, но сама она была далеко, и только общая участь связывала её с Залманом. То что их ожидало, ничего хорошего не сулило: на Московском форштадте2 огораживали колючей проволокой и забором территорию — строили гетто. Доктор всё понял: гетто нужно для того, чтобы всех собрать в одном месте, а затем... Что последует затем, он узнал от Шлезингера, и это был второй случай, когда майор сказал правду. Если в первый раз в квартире Гольдштейнов он только намекнул, то теперь говорил открыто:

— Вам надо приготовиться к худшему, коллега. Буду держать вас у себя столько, сколько смогу, но не всё зависит от меня. Есть начальник госпиталя, а кроме того существуют общие распоряжения относительно евреев, которые мы не можем игнорировать. С вами я могу говорить откровенно, — усмехнулся Шлезингер, приблизив лицо, и Залман уловил запах шнапса, — даже если вы донесёте в гестапо, расстреляют не меня, а вас. Так вот, скоро вам придётся переселиться в гетто. Вы понимаете, для чего?

Доктор догадывался, но решил изобразить недоумение.

— Чтобы легче было очистить от ваших единоверцев город, — майор не стеснялся в выражениях. — И всё же... Попытаюсь что-нибудь сделать. Вы же «полезный еврей».

Последние слова Шлезингер произнёс со скрытой иронией. А спустя неделю, подозвав Залмана, сказал:

— Пока вы сможете днём и ночью находиться в госпитале. В этом случае переселение в гетто удастся отложить. Временно, конечно. Это всё, что я могу сделать.
— А моя жена?
— Тут я бессилен.
— Спасибо, господин майор, но я жену не оставлю.
— Ну как знаете.

А через несколько дней, явившись в госпиталь, Гольдштейн не обнаружил Шлезингера. В кабинете майора он увидел сухощавого немца в чёрном мундире. Халата на нём не было. Взглянув на доктора, немец встал из-за стола.

— Кто позволил тебе, еврей, входить без приглашения? И что ты вообще здесь делаешь?
Остолбеневший от неожиданности доктор не знал что ответить. Подойдя к нему вплотную, офицер сказал, повышая голос:
— Документы! Если нет — будешь расстрелян!

Залман вытащил удостоверение и регистрационную карточку. Прочитав документ, немец медленно порвал его, глядя Гольдштейну в глаза.
— А теперь убирайся! Твоё место там, где все еврейские свиньи!
— Но, господин офицер, господин майор Шлезингер...
— Шлезингер? — переспросил офицер тоном человека, которому сообщили интересную новость, и мгновенно меняясь в лице, заорал, расстёгивая кобуру:

— Если ты сейчас же не исчезнешь, жид, я сам тебя расстреляю!!

С трудом приходя в себя, Гольдштейн брёл в сторону дома. Сейчас его жизнь зависела от того, опознают в нём на улице еврея или нет. Спасительного удостоверения больше не было, и сесть в трамвай он не мог. Доктор уже подходил к дому, когда из-за угла неожиданно показался патруль латышской вспомогательной полиции. Нужно было, как ни в чём не бывало, толкнуть парадную дверь и войти в подъезд, время ещё оставалось, но страх сделал Залмана неподвижным. Он уже понял, что погиб, и смирился с этим, когда чья-то рука, влепив пощёчину, потащила его в дом, а над ухом зазвучал женский крик:

— Ты где был всю ночь, старый чёрт?! Опять у этой потаскушки Аусмы? Меня тебе мало?! Пора уже наставить тебе рога, чтобы знал!
Поравнявшиеся с ними полицейские, ухмыляясь, прошли мимо. Один из них обернулся:
— Если не найдёшь себе парня, красотка, приходи к нам.
— Спасибо, ребята! Так и сделаю.

Они взбежали на самый верхний этаж, не думая о том, что могут кого-нибудь встретить. Доктор никогда ещё так не бегал. К счастью, лестница была пуста. На площадке Зента прижалась к Залману.

— Спускайтесь осторожно к себе, — шёпотом сказала она, — а я зайду к вдове Калныне посудачить. Скоро буду у вас.
— Откуда вы появились Зента?
— Да я уже по лестнице к вам поднималась, и вдруг как будто в грудь кольнуло. Сразу на улицу выскочила — и тут вы.
— Зента, — начал было доктор, — дорогая.
Но Зента прижала палец к губам и слегка подтолкнула Гольдштейна к ступеням.

Спускаясь, Залман думал о том, что, конечно же, Фира права: Зента всё ещё к нему небезразлична. Неужели только поэтому рискует? Или потому что верующая? Но разве вера обязывает её и Балодиса подвергать себя опасности ради евреев? Нет такой веры, нет обязанности, и всё же находятся люди... Зента прячет Лию, а сегодня спасла его буквально в последний момент. Лия! Как же он не спросил о ней? О себе думал, за себя собирался благодарить! Позор, позор! А что удивительного? Такой эгоист, как он, всегда думал о себе, больше чем о жене и детях. Поэтому Михаэль на войне, дочь прячут добрые люди, и если её найдут — их могут расстрелять, он и Фира скоро окажутся в гетто, а ведь всё могло сложиться иначе.

О том, что случилось со Шлезингером, Залману рассказала Фира. Сегодня утром, когда она пришла убирать, у входа в дом стоял денщик майора — Курт. Увидев Фиру, солдат загородил дверь:

— Уходите отсюда быстро и больше не появляйтесь, — и приблизившись вплотную, добавил шёпотом, — майора разжаловали и отправили санитаром на фронт. Приказ пришёл из Берлина. Брат его арестован. Высказывался где-то против войны, против Гитлера.

«Вот оно что, — подумал доктор. — Майора, конечно, жаль. С самого начала было ясно, что он не нацист. Благодаря ему мы немного передохнули. Но это ничего не меняет. Дома мы проведём ещё несколько дней, а потом окажемся в загоне, откуда прямая дорога на бойню».

Зента появилась через полчаса. Она не рискнула говорить о Лие со своими деревенскими родственниками: отношения с ними и так осложнились, после того как выяснилось, что Юрис — коммунист и ушёл на восток с русскими. Держать девочку у себя становилось всё труднее. Балодис молчал, но Зента чувствовала, что муж обеспокоен и нервничает. Нужно было что-то придумать, кого-то найти, но кого? Где искать таких людей, Зента не знала. Ломая голову, она вспомнила, что уходя из Риги, Юрис оставил ей адрес. «Если у тебя возникнут серьёзные затруднения, — сказал он, — попробуй обратиться по этому адресу». Может действительно обратиться? — подумала Зента, и уже на следующий день поднималась в лифте на последний этаж большого серого дома на Мариинской улице. Она так волновалась, что несколько минут простояла на лестнице, пока нашла в себе силы позвонить. Но дверь никто не открывал. И только после того как Зента позвонила в третий раз, в глубине квартиры послышались шаги. На пороге стоял невысокий плотный мужчина.

— Что вам угодно?
— Я сестра Юриса Вецгайлиса, — запинаясь произнесла Зента, — он...
— Не имею чести знать вашего брата, — отрезал мужчина, продолжая выжидательно смотреть на странную гостью.
— Извините, — пробормотала Зента, понимая что ей лучше уйти, и уже повернулась в сторону лифта, когда хозяин квартиры спросил:
— Вам брат кроме адреса ничего не сообщил?
— Нет.
— Зайдите.

В коридоре незнакомец сказал:

— Я знаю, что вы — сестра Юриса. Видел вас как-то, когда ваш брат в айзсаргах состоял, — многозначительно добавил он. — Что вас привело?

Зента почувствовала, что несмотря на летний день ей становится холодно. Упоминание об айзсаргах ничего хорошего не сулило. Или наоборот? Кто этот человек, можно ли с ним говорить? Но разве Юрис дал бы ей ненадёжный адрес? Стараясь справиться с собой и успокоиться, она изложила свою проблему. Мужчина слушал внимательно, но Зенте показалось, что он удивлён и не пытается скрыть удивление.

— И чем же я могу помочь? — равнодушно спросил он, давая понять, что просительница пришла напрасно.
— Юрис сказал, — теряя надежду ответила Зента, — что если возникнут затруднения, можно обратиться к вам.
— Это именно тот случай, когда я не могу вмешаться. Не имею права, — загадочно сказал хозяин квартиры. — Я понимаю ваш порыв, сам евреям сочувствую, но вам не следовало приходить ко мне с таким вопросом. Разве ваш брат не знал, для чего я остаюсь в городе? — Спохватившись, что сказал лишнее, собеседник Зенты нахмурился и встал:

— Я попробую что-нибудь узнать, но при одном условии. Если мне удастся выполнить вашу просьбу, вам придётся выполнить мою. Какую? — Этого я пока сказать не могу. Согласны? Вот и хорошо, только сюда больше не приходите. Если будут новости, я сам вас найду. Получите привет от Валдиса.

Домой Зента вернулась в смятении. Тот, кто с ней говорил, наверняка коммунист, и не рядовой, а главарь. И хочет её использовать. Почему? Что она может? А Юрис? Зачем дал ей адрес? Неужели для того, чтобы она на коммунистов работала? Зенту охватил страх. Даже пряча в своей квартире Лию, она не испытывала такого страха. Забыв обо всём, она теперь желала одного: чтобы этот человек не появился.

И Валдис действительно не появлялся. Зато появился другой. Картуз на голове и одежда выдавали в нём хуторянина. Передав привет, он сказал, что пришёл за Лией.

— Я пробуду в городе два дня. К вам больше не приду. Послезавтра в десять подойдите с девочкой на ГОрнавас угол Варну.
— Но это далеко. А если её опознают?
— А мне какое дело? Я что, должен больше вас рисковать? Да, и деньги не забудьте.
— Деньги?
— На пропитание. А как вы думали?
— Но у меня нет денег.
— Ищите. Родственники у неё остались? Можно браслеты, серьги...
И Зента бросилась к Гольдштейну, не зная что делать. Она помнила, что у доктора забрали всё. Но оказалось, что кое-какие деньги и ценности у Залмана остались. Краузе и Янцис не обнаружили сейф, прикрытый этажеркой и так искусно вделанный в стену, что снаружи это было почти незаметно. Зента вздохнула с облегчением. Она ещё не знала, что её ждут новые испытания, не менее рискованные и опасные, чем прятать еврейку.

________________________________________________________________
1             Специальные участки, летом 1941г. контролировавшие занятость евреев на тяжёлых физических работах
2             Восточное предместье Риги.