Книжно-Газетный Киоск


Ольга Ильницкая


СГУЩЕНИЕ ЖИЗНИ —  МОЁ РЕМЕСЛО
 
ВДОЛЬ СВЕТЯЩЕЙСЯ ЛИНИИ
 
СЛОВО, КАК СОЛНЦЕ

Это молчание входит в тебя постепенно.
Тени телесны, а сумрака взгляд потаён.
Профили нежные, тонкие профили прежних,
присно терпимых, измеренных звуком времён.
Слово, как солнце, зрачком обожгло и сгустилось.
Слово, как первопроходец и словно
                                                       последний живой.
Ветер доносит к нам запах лаванды смиренной
сада вечернего, где расцветает покой.
Тучами хмурится небо, на землю спускаясь,
тучи прольются потерями — нам не постичь.
Мы не сумеем окликнуть и мы не успеем
руку друг другу подать, и ни дня изменить.
Где же теперь эти линии губ, где разломы
слов восхищённых, слетевших с закушенных губ?..
Видишь рождение звука, но слышишь молчанье,
и ощущаешь глубины, и не скрываешь испуг.
Но восхищают грядущие перемены,
что поднимают угрюмыми волнами ввысь,
и насыщают студеные сумерки тьмою,
и поглощают дожди, что давно пролились.

2005



ВДОЛЬ СВЕТЯЩЕЙСЯ ЛИНИИ

Я живу вдоль светящейся линии,
я для всех уже мир невидимый.
Там, где ливень под ноги рушится,
ты — замри. Ты к себе прислушайся.
И очнется давно забытое:
дед, бидон, молоко разлитое.
Мама. Вечер, где ты — ребёнок.
Взгляд встревоженный, удивлённый.
Слышишь, бабушка окликает?
Видишь, лампа сквозь сон мигает…
Это мир, тобою оставленный
прикасается. И настаивает:
вспоминай, вспоминай забытое.
Собирай по капле разлитое.
Пощади свое сердце грешное,
дай надежду ему. Дай Любовь.
И прими в свою душу боль
безутешную.

2003



ОСИП, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ

Надо смерть предупредить. Уснуть.
Я стою у твёрдого порога...
О. Мандельштам

Заглянув за дверь чулана,
закричу: «О Боже мой!»
Там углан в спецовке старой
всех пугает — у-лю-лю!
………………………………
Мандельштам лежит на нарах
(Осип, я тебя люблю).
………………………………
Кров над ним высок и бел.
На виски крошится мел.
А на остром подбородке
чёрный волос поредел

1984



КРЫМСКАЯ ПАМЯТЬ

1


М. Я. Гефтеру

Море знобит. Небо давит на горы и годы.
Дышит земля застоявшимся воздухом злым.
Холодом ночь подгорчила целебные воды.
Их, как микстуру, глотает простуженный Крым.
Белого света достанет на всех, кто устал.
Всех, кто в пути отходил и желанья, и ноги.
С каждой петлей симеизской летящей дороги
каменной Кошки* пугающий вижу оскал.
В хищном разломе застыла татарская мышь.
Крымская память — как стены без окон и крыш.

________________________
* Кошка — гора у Симеиза.


2


Г. Б. Фёдорову

Там, в бухте Херсонеса, туман веков клубится.
В нем память парусов, и пепельные лица,
и колокол глухой, как страж без языка.
В нем обезглавлен храм, но служба вечно длится...
Чтоб греческий туман, горча густел и лился,
на чернь чеканных волн, на жёлтый сахар скал,
и чтоб усталый пульс опять, как прежде, бился,
а город, словно путник, раскинув руки спал,
там вечность смотрит в нас. И молча ждут века.
А мы копаем вглубь. И смотрим в облака.

1986



РАКИ

Я с детства знаю — раки
живут не под корягою в реке,
а в нашей ванне.
Ловят их кастрюлей
и говорят при этом:
«Враки, враки, что раки
живут в реке».
Я твёрдо помню: чистота и кафель —
черты устойчивой семейной жизни.
Я не умею жить. Мне столько лет,
что я давно могла б служить завхозом,
а не работать в школе историчкой.
Мой дед был милицейским генералом.
Он говорил: «Не главное — еда.
Была б душа. Всё остальное будет».
Мой холодильник пуст. И чист, как ванна.
Скажу я детям: «Главное, душа
была б чиста, как чист наш холодильник».
А что же раки? Съели деда раки.

1986



ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ ПОХОЖА НА ЛЮБОВЬ

Я стала путником чужих высот,
поверила, что высота спасет
от сорванных засовов и ворот
распахнутых, но ошибался тот,
кто мне внушил надежду на победу.
В разбеге подворотен вижу страх,
на светлой колокольне — тлен и прах
и звонаря, зовущего к побегу.

Нет, не полёт слоистых облаков
и не озноб октябрьских листопадов,
а старой страсти новый поворот
предчувствую, и таинством дышу,
настоянным на зерни русской речи:
о, суеверное предощущенье встречи
с тем, о котором помню и молчу
под куполом, где случай гасит свечи.

Действительность похожа на любовь —
растёт печаль, перерастая боль
рождения свободы и отваги.
Здесь прадеды склоняли долу стяги,
здесь мать молчит, и здесь горит звезда
над местом горним, на священной плахе,
где Иоанна никнет голова
к суровой окровавленной рубахе.

1993



РУСЬ

Она проходит скованной походкой.
Рот у неë тоскующий и сладкий.
Ей смотрят вслед солдаты и солдатки.
Она не замечает никого.
Она знавала царственные губы,
но царь убит, всё сгинуло, и вот —
толпы распахнут миллионный рот:
площадный гул, размëт полотнищ грубых,
распад времëн и пасмурный народ.
Послушайте! Ещë одно мгновенье,
пока она касается ступеней
и повторяет слабые слова:
«Отечество болит. Рассыпан бисер,
разбиты губы. Я опять одна.
Господь нанижет бисер и покинет
наш бедный мир. Он жалкий мир простит.
Вот он возносится... Вот он уже летит...».

1994



СТОЛИЦА

У Москвы душа расщеплена.
У столицы жизнь на износ.
Где Блаженный пел — тишина.
А где царский трон — там погост.
Колокольный озноб от Кремля плывёт.
На окраинах бьют набат.
И на всякий град глад и мор идёт.
И на брата поднялся брат.

2014



НАКАНУНЕ

Сто лет подряд и тысячи веков
росло державы каменное тело.
В нем сердце, обрываясь, холодело,
не узнавая первозданных слов.

На площадях безумеет людьё.
По переулкам ходят душегубы.
И бронетранспортёра выхлоп грубый
врачует жизнь верней, чем мумиё.

Под пятернёй правительственной длани
не покачнутся стены вечных зданий,
вместилища пороков и надежд.
Война уснет. Её приспит мятеж.

И воровская шайка облегчённо
поднимет флаг над горизонтом, чёрным
от дыма завоёванных высот.
И всех нас от погибели... спасёт.

11 августа 1991



С ЧУВСТВОМ БЕЗДНЫ

Буки. Буковки. Картинка: и смущенье, и вина
перед белым океаном, где ни берега, ни дна.
Образ образ нагоняет, волны красны и вольны
захлестнуть и откатиться к чувству бездны
                                                                и войны.
Птицерыба ходит чинно, горизонтами шурша,
и пробоины латает удивлённая душа.
Голубая чудо-рыба, птице-фениксу родня,
не коси крыла курсивом, словно глазом, на меня.
Не моги, не приближайся к первозданному листу
сумасшедшего паренья с чувством бездны на весу.

1992



ГОРНЯЯ ПЕЧАЛЬ

Холодно, холодно мне. Пропасть зим.
Это к морозу крутому плача взрыв.
Словно историй нарыв — из глубины времён,
я возвращений жду каждого в свой район,
где места миру нет, нет — красоте.
Рядом — не узнан никто, ибо — не те.
Ответишь ли, что за стих, и почему звук стих?
Кто запустил движок того, кто стирает блог,
книгами кормит костры, лезвия чьи остры?
И по кому рыдал маленький детский бог?
Это за что в висок ввинчен земной виток?
Всё. Ничего не жаль, было — прошло.
Это небес скрижаль — перекорёжило.
Что я смогу сказать — рот закушен навек.
Дольше побудь живым, тёплый ко мне человек.
Здесь, высоко в снегах — благостно и светло.
Здесь претворяют прах в чистое вещество.
Слушаю день и ночь голос людских щедрот.
Как я скажу про то, что поняла не вдруг:
не передаст никто свой спасательный круг.
Не продышать, нет сил — в светлое завтра окно.
Ведь не увидеть свет, если в глазах темно.
Как не коснуться листа, если бежит строка.
Если уста к словам, что к поводку рука.
Память дана тому, кто опрокинуть смог
мир в себе и войну — в холода млечный слог.
А разжавши уста, кто кому повелит?
Произнесёт не всяк: «Всякого Бог хранит».

2009



ТЫ ВОВРЕМЯ МЕНЯ ОКЛИКНИ

К. Ильницкому

Ты вовремя меня окликни.
Я обернусь вполоборота.
Мы друг для друга непреложны.
Но только порознь мы живём.

И если утром ты со мною,
и если в полдень мы друг другу
настойчиво рекомендуем
на завтра дел не оставлять,

то к вечеру задуем ветер,
а в полночь грянет гром полночный,
браниться будем до рассвета
и жизнь как шкаф переставлять.

Мы всё в квартире передвинем.
Мы порознь выйдем на работу.
Но непременно возвратимся
в дом, где мы вместе не живём.

Ты вовремя меня окликнешь.
Я обернусь вполоборота.
Мы друг для друга непреложны.
Все прочее — переживём.

1983