Книжно-Газетный Киоск





ОПЯТЬ ИДУТ СТИХИ, КАК ЭШЕЛОН ИЗ ПРОШЛОГО
 
ПОЭТ

Ю. Михайлику

В том доме, где отсутствует хозяин,
в том самом доме, где давно не спят,
в том свете лампы, где кружат ночами
созвучия и бабочки летят
(куда? — не закудыкивай дорогу!
— куда летят? — на круг и дальше, в свет…),
в том месте, где нас не было, и нет,
он пишет. Он талантливый безбожно.
Он сам как Бог. Он цвет с ладони Божьей.
Он путаник и вечный второгодник,
мальчишка, что на жёрдочке сидит
и помнит всё, что только предстоит.

1985



ЗА ЯНВАРЁМ ИЮЛЬ

Уже который год вся жизнь наоборот:
за январём — июль, и ночь после рассвета.
А там, где первым вдохом будило птицу лето,
ни травы не встают, ни рыба не плывёт.

Уже который год у русского поэта
сначала жизнь пройдёт, потом стихи про это.
Лишь после жизни — том, о жизни и о том,
как больно жить поэтом и бодро петь при этом.

1980



ЧТО НАСВИСТЫВАЕШЬ, ПРОЩАЛЬНИК?

За такую одесситку
на пять лет пойдёшь в отсидку?
Николай Голь

Уходя, закрывая дверь,
что насвистываешь,
прощальник?
С кем прощаешься, что прощаешь,
по кому, уходя, вздыхаешь,
что глаголешь себе под нос?
Не допёр судьбу, не донёс
до того, чтоб серпом да по яйцам,
тоже мне жнивец — словокос.
Богу — боговить.
Кесарю — кесарить.
А пииту — гирю пилить.
Осмотрительней, брат, пиить.
Жесть!
Глагольными рифмами сдуру
актуальную литературу
в одночасье однажды
сжечь.
Ну а если всерьёз — то лучше
навсегда замолчи, чтоб круче!
Не пиши.
Сам себя замочи!
А не то, «как по минному полю»,
вдруг напомнят, смещая роли...
И слова твои — своеволием
словно камушки булькнут в Лету:
Было — нету.
Лишь ноли по воде, лишь круги.
Ну, решайся! Слова обнули.
Я привычно, как нерпа чукотская,
в прибаутку поверю чухонскую —
на болоте, что выпь, вольно выть.
Не в Шатуру — я в Питер пожалую.
Ничего ни с кем не обжалую.
С Колей Голем за жизнь стану пить.
Николай мне скажет:
«О кей. Не пиши. Наливай. Не жалей!».

2005



ПОСТИЖЕНИЕ

Руки распахнуты.
Губы сжаты.
Это волна, меня подхватив,
тащит в глубины небесного моря,
словно Иону кит проглотил.
Это моя душа, Господи Боже,
светом летит в глубину бытия.
Где же мы встретимся, мой любимый,
если в глубинах — лишь тайна и я?
Тайна, в которой лучом я скольжу,
словно глагол — русской речи служу.

2007



В ЗНАК УТРАТЫ

Вне почерка, вне даты,
не ведая, зачем земле цветы,
не веря чувству мести,
а расплаты не помня,
и не зная, жив ли ты,
я говорю — поля покрыты снегом,
я говорю — весной поют ручьи.
Ты слышишь? Там, где завершает небо
свой бег от нас, там дышит Он.
Но ты…
Мы шли втроём по белому безмолвью.
Туда где зори гаснут и молчат.
Где свет звезды, что предрекла нам горе.
А на рассвете горлинки кричат.
И солнце будит город за горою,
не обещая счастья и покоя.
Но обещая — в рост пойдёт апрель.
И то, что было, оглянись — теперь
живет опять и дышит вдохновенно.
И в том любовь. И смерть.
Попеременно.

2006



ПРЕВЫШЕНИЕ МОЛЧАНИЯ

Одессе

Никто не играет по правилам
на тонущем корабле.
Всякий свое долдонит.
Каждый галдеть горазд.
Последний корабль утонет,
когда распадётся гроза.
Лезвие оверкиля небо вспорет
и сразу —
рухнет ливень на город,
в море смывая заразу
накипи площадей, залитых
керосином.
Знаешь, горит горячей,
если смочить резину
заревом из бутылки,
детской налитой рукой.
Маленькая —
ты видела смертный этот покой
на Куликовом видео?
Нет ничего сплошней
обугленных взглядов родителей
на пустоту полей
города, ставшего пашней
смерти, второго мая.
Маяться всем убиенным
без покаяния праведного.
Жизнью казнён убийца,
вор,
погоняющий вора?
Не городите сочувственно
кощунственного позора.
Стонет Одесса в горе
над преданными...
Горит.
Снится городу неба
безжалостного
магнит.

3. 05. 2014



УЧИТЕЛЬ, ЗНАЮ

А. Зиновьеву

Учитель, знаю ужас страсти, я помню мглу.
Сорву с себя лицо, как платье, в упор солгу.
Но убегу к тому, кто жёстче, чем жуткий сон,
в котором врёт, что безупречен, что не влюблён.
В котором, чуткий и любимый, колдует тишину.
В которой вовсе не со мною идёт ко дну.
Над головой — который вал гремят грома...
Учитель! Рушатся миры, горят дома.

Зачем на дальнем берегу рубили сад?
Зачем мы ехали в Москву — «тому назад»...
Стоит теперь сплошная мгла и жуткий стон,
В котором сумасшедш и юн, кудряв, влюблён...
Теперь я знаю о любви на все века.
Но холоднее с каждым днём в руке рука.
И сотни жен, и сто мужей нам скажут — да,
и мы ответим всякий раз: «На все года»!

А сквозь века бежит река имён и лиц.
Ты всякий раз повержен в прах, ты падал ниц.
И я влюблялась навсегда, и прочь плыла…
Тела знавали много рук и жадных губ —
но что любовь, когда всегда все губы лгут.
И где надежда на судьбу, в которой лишь один,
и ты — ему во всем, всегда, до гробовых седин.
В нас замурован светлый Бог и корчится внутри.

А ты... читая этот крик, — за слогом слог сотри!
Я ненавижу «этих тем» литературных дам,
я за любовь... собаку съем, зашью кетгутом рот.
Твои стихи все перевру, читая вброд.
Пусть буду страшно умирать — «смотреть глаза»*.
Я помню, что не раз была — там, где нельзя.
Но я молю — Учитель мой, ещё побудь со мной —
ещё душа моя поет, ещё надежду ждёт.

Я знаю: старость — перспектива на вечный рай.
И кто сказал, что смерти нет? Зри, выбирай!
Смерть — перспектива возвращений тому назад,
в Тьмутаракань, где погремушки в шкафах дрожат.
Я час не прозеваю свой и всех тебе отдам.
За что ты путаешь меня и светских дам?
Здесь каждый трепетом наполнен, и гол, и бос.
И каждый с твёрдостью зерна гранит пророс.

И не одна явилась я из дальних мест.
Я не одна кричу о том, как тяжек крест.
Что вера — чудо глубины живой воды,
не утонув — не избежать любви, судьбы, войны.

2013

________________
* О. Томашевский



ПОГОВОРИМ ПО-РУССКИ

1


…Ты так читал, как будто ангел…
…Чертил чертилкой по доске…
…Кричала чайка и от крика…
…Взорвались крабы на песке…
…А я вплывала в глубину…
…Твой взгляд ломая линзой моря…
…Ты прочитал меня. …Неволя…
…Ты понимал, что утону…
…Так тайна начиналась…
…Йодом пропахли руки и коса…
…А утром до восхода солнца…
…На щеки выпала роса…
…Ты слизывал её, ты плакал…
…Я улыбалась, не дыша…
…Береговая полоса…
…Оранжевым очнулась маком…
…И стала степью черноморской…
…А ты, как сумрак, нелюдим…
…За нас молился сын в Загорске…
…И Ты стал …ангелом… храним…
…И я лежала на песке…
…С чертилкой ангельской в виске…


2


— Я отдаю себя, а не даю уроки.
Ты говоришь:
— Поедем водку пить,
с тобой давно пора поговорить.
А я в ответ:
— Дойдем до перекрёстка!
Ты хочешь быть?
И я хочу — струиться.
Давай, смеясь, по-русски говорить,
Чтоб не кричали со слезою:
— Горько!
— Ты лишь полёт, ты лишь прикосновенье…
Достаточно ли быть самим собою?
— Себя дарить и слов не понимать?
И трогать жизнь игрушечной рукою?
Но ты суров:
— Я только наблюдаю.


3


…Над Мёртвым морем
алая звезда
смеясь, восходит.
Ангелы сгорают.
Свистят предсмертно,
Взглядами скользят
по нашим лицам,
словно текст читают
на ангельском.
На идиш, на иврите.
Высвистывая:
— На каком молчите?
По-русски мы молчим.
И ты,
и я.
И Русью пахнут
мёртвые моря.

2003



ЮБИНАЛЬНОЕ

Как грех безмятежно время.
А все вокруг дураки.
И это живучее племя
крепкой хочет руки.
А время в ответ плюётся
пламенем адской печи:
если совсем неймётся —
Сталину покричи.
И ходят кричат идиоты,
в теплых подштанниках.
А жизнь — сплошняком цейтноты,
и тапки без задников.
Сволочи тычут ксивой,
во всём сплошной недойог,
поэт, мол, а спит с некрасивой,
а красивых критик е*...бьёт.
Шёпотом скажем, тихо,
а не поможет, нет.
Берия подкрадется.
Вытащит партбилет.
Поэт апстенку убьётся.
Читающий рассмеётся.
Откроет министру секрет —
про дурака и дуру,
дрочащих литературу.
И побежит в горсовет.
Сам главный начальник
отважно ему головой кивнёт,
на юбинале укажет.
Координатор вздохнёт.

А если проснуться за полночь,
иль не ложиться ваще —
кушать захочется очень,
но вязнет перо в борще.
Строчку за строчкой вяжет
жирною глубиной.
Господи боже,
«правильный Сталин»
снова следит за мной.
Берия крутит ухи.
И по портрету вождя
ползают бляхи-мухи,
зная, что так нельзя.
А с выступлений бьеннале
благую доносят весть:
пока что в литературе
хороших поэтов — есть.
Не служащих масскультуры.
Не пишущих макулатуры.

2000



МАМЕ

Я детства светлого приметы
в портфеле бережно храню.
На грамотах усатые портреты
день будущий грозит предать огню.

Он очистительно пройдëт из дома в дом.
Который год балуем с петухом...

Мне платья школьные портниха шила
из прокурорского сукна.
А мать всю жизнь мундир носила.
И тяжести его была верна.

1988



НЕ БУДЬ Я АНГЕЛОМ

Не будь я ангелом,
уставшим от продажи
своих самосветящихся и белых,
не стань я таинством
с гусиным зябким телом
под острым током
перезревших лапок
и триединым в отпечатке знаком
на вечнозёме
царственном и диком,
насквозь прогрызенном
настырными кротами,
я пела б в молчаливом божьем хоре
о племени, стучащем в барабаны,
примеривая тело богоборца,
я б диктовала волю полководцам
и ласковым привязчивым поэтам.
И не была бы ангелом при этом.

2001



ПОПЕРЁК ЛИСТОПАДА

Поперёк листопада ложится мой путь,
вдоль гусиного, мелкого ломкого шага.
Если был кто со мною — отстал отдохнуть,
если шёл параллельно — то так ему надо:
обомлеть, столбенея от истин сквозных,
обалдеть от роскошного лисьего взгляда.
Подойду и скажу: параллельность прямых
листопадом нарушена — значит, так надо.
Значит, ты потрудись обнаружить во мне
глубину зачинанья строки непреложной.
И меня оттолкни, отпусти, отомсти
теплотой за обманчивость ясности сложной.
Будем живы — и вновь разбежимся поврозь
листопад разгребать, шелестя и рифмуя
небо с морем; и в небе с волною колдуя,
ощутим глубину. И, волнуясь, глотнём
эту истину — лживую, горькую, злую.

1990



КТО ЖЕ СПРАВИТСЯ С ЭТОЙ СТРАНОЙ

к 40-летию романа А. Зиновьева
«Зияющие высоты»

1


Выживает мой друг, выживает.
Он читает и ходит в кино,
во дворе с алкашами базлает
и стучит по мозгам домино.
Он привычке отдался любимой,
он в пикете завис, он бухой,
он вещает в свободном эфире,
и уже не вернётся домой.
Говорит, что обрыдла эпоха,
что гейропе пора на погост,
что знаком с предстоящим Мессией,
потому что сгорел в Холокост
его дедушка. Что вертухайкой
зачала его бедная мать,
не до жиру теперь, а чтоб живу —
б*я, не гроб же, простите, ипать*.

____________________________________________________________________
* ипать — основное дело жителей города Ибанска из страны Зияющих высот


2


Даже если всё дышит на ладан,
не спеши это вслух рассказать,
потому – доберётся Бен Ладен
радость жизни у всех отобрать.
Хочешь знать, кто есть главный разлучник,
утром бороду сбрей навсегда.
Щурь глаза, поперхнувшийся лучник,
померанчево светит звезда.
Старой площади отсвет кровав.
И слетелись орлы голубые
На рубиновый хищный оскал.
На Отчизны часы заводные.
Всякий раз, выходя на дорогу
и глаза поднимая на Кремль,
звёзды ценишь, угодные Богу,
и сбриваешь, как бороду, день.
Сам, служивою синею птицей,
в дверь свою беспощадно стучишь,
чтоб испуганно дрогнули губы,
заскреблася за пазухой мышь.
Для чего это всё? Ты прибудешь
с мышеловкой на правой боке,
и вдове своей впаривать будешь
помидоры в спиртовом саке...


3


Вот приснится такая х*йня,
у святого застыну огня,
над лампадой рукой поведу,
отгоняя озноб и беду.
И как девочка вспыхнув, проникнусь
и поверю, и страстной прикинусь,
шуганусь от родного крыльца...
Светофору светить до конца
жёлтым, жёлтым, пока не сморгнёт
и на алый глазок повернёт.
...Будет долго стоять надо мной
словно ель, голубой постовой.
Под горючей багровой звездой
кто же справится с этой страной?..

2016



ОПЯТЬ СТИХИ ИДУТ

Опять стихи идут, как эшелон
из прошлого — военного, скупого,
вновь мама ждёт отца с реки, улова
к обеду ждёт. И варится рассол
для огурцов с небритыми щеками.
Сижу-гляжу и думаю о маме,
и слёзы, как горох, стучат об стол.
Моя весна еще так далеко:
мне девять лет, смешлива, угловата.
Мой папа принесёт в ведре улов!
Он радугу прибьет гвоздём над хатой!
И скажет бабушка, прикрыв глаза рукой:
— Спасибо, сын! Какой улов богатый.

2004