Книжно-Газетный Киоск





ПОЭЗИЮ МОЛЧАНИЕМ ПРОДЛИТЬ
 
ТЫ ЛЮБИЛ МЕНЯ

Ты любил меня в осиновом лесу.
Грозовое небо запотело.
И держали сердце на весу
веточки осин, чтоб не болело.
Всё смешалось, гром и сердца стук,
страшные осиновые колья.
Обломился под ладонью сук
и ладонь пронзило злою болью.
Словно сердце я сжимала в кулаке.
Словно кол осиновый вбит в сердце.
В полдень лес осиновый разделся
и застыл в бесстыдной наготе.
Умирала на закате лета
в солнечные кружева одета
на лесной окраине Москвы,
где осинки, вытянувшись в ряд,
серыми сиротами стоят.
Там любовь моя, покинув тело,
равнодушно в небо отлетела.
Ливень шёл четыре дня подряд.
И никто ни в чем не виноват.

1999



ПОСЛЕДНИЙ ВЕРНИСАЖ

А. И.

Ухожу в темноту до того, как она наступила.
Темнота подошла. Посмотрела в глаза.
И мне на ногу наступила. Потопталась вокруг.
Превратилась в хоккейную биту.
Я попала в ловушку Малевича.

Тема будет закрыта.

Как стреляют по воробьям
из небесной рогатки коряво,
так подранком взвилась
и в квадрате захлопнулась алом.

Ало в чёрном, внутри мирового пространства
мой зрачок заключен.
С неподвижным, в веках, постоянством
зрит ночное биение пульса на жилке глубокой.

Там, в провалах ночных, набухая опасной осокой
среди вод неподвижных, среди луговины
                                                                   просевшей,
опрокинут в тугое болото мой взгляд безутешный.

Вернисаж затаился.
И шарканье ног превратилось в тишину
                                                              над бедняжкой,
что в звездах ночных утопилась.
И покоится, робко прижавшись к бесплотной руке,
за картинною рамою, с литерой «П»* в уголке.

Там свисают с небес белоснежные детские руки.
Это ангелы падшие под иерихонские звуки
притворяются мрамором в парках
                                                     и длинных аллеях.
И стоят истуканами, и ни о чем не жалеют.

Я иду и не вижу, и вовсе бояться мне нечего —
это светит в ночи кто-то жёлтеньким серпиком
                                                                          месяца.
Я не вижу его, только слышу бряцанье монеток —
научают старухи своих убывающих деток
звякать медью в карманах,
                                      а лучше бренчать серебром,
и молчание-золото будет за это — потом.

Убывают они, и врастают в морозные дни,
и недаром зима так страшит заверюхой надменной.
Это ангелы вновь оживают в квадрате вселенной,
вырываясь за раму картины, написанной мелом
(на бессоннице чьей-то) рукою пока неумелой.

Но художник не друг и не враг,
                                             а надсмотрщик угрюмый.
Нарисует их всех, заключая в квадратик безлунный.
Я не вижу его, я уже ничего не увижу.
И квадрат, нарисованный чёрным, всё ближе,
                                                                      всё ближе.

Белый-белый, белее, чем школьный
                                                          крошащийся мел.
Кто не ведал, когда этот ужас вселенский презрел,
кто не верил? Кто слепо водил по глазам пустотой?
Молчаливый квадрат — он Малевича. Только.
Не твой.
Уходи же скорей в мир бродяг и шальных голубей.
Уходи и, как дети, о прошлом своём не жалей.
Засвисти! —
и как только услышат пронзительный свист
                                                                    в небесах,
смоют ливни твой след,
                                  и заглушит громами твой шаг.
Не пугайся ночи, не пугайся рассвета во тьме —
Это голубь с оливой уже подлетает ко мне.

С ним взлетим.
Пролетим над созвездием крыш.
Посмотри — просыпается юный Париж.
Там Пикассо свой кофе без сахара пьёт.
Вернисаж.
И народ на «Голубку» Пикассо идёт.

Все спешат.

2011

_________________________________________________
* с литерой «П» — картина В. Г. Перова «Утопленница»



БОГ БЕРЕГ ДАСТ

Я знаю страх, я жизнь люблю,
лишь ею я больна смертельно.
Я побывала в том краю,
где тайны нет, а есть терпенье.
Там мрак сухой стальной иглы
крадёт зрачков тугую влажность
Но взгляд в упор сильнее мглы,
и отступает жажды жадность.
Теперь я стану долго жить
и верить в праздник дня седьмого,
И счастья ждать, чтоб снова сжать
светящуюся радость слова.
Когда ж над миром проплыву,
мне, как Европе в океане,
Бог берег даст, и миг желаний,
и я о прозе пропою.

1986



ДАЧНОЕ

М. Г.

1


Я Вас любила.
В пасмурные дни
на даче оставались мы одни.
Нам пело море. Чайка нам кричала.
И лодка отходила от причала.
И вёсла прыгали по утренней волне.
Вы говорили — быть тебе, княжна,
девчонкой босоногой в новой жизни,
и новая небесная волна
омоет берега в твоей Отчизне,
уже звезда Полярная видна.
Уже лицо твое белее мела.
Вы помните, душа моя немела
в предчувствиях.
Как я была больна
моей любовью.
Как Вы были близки
к рожденью моему.
К его огню.
Звезда и небо нависали низко.
Вы пели про снега и про войну.
Я Вам шептала строгие слова.
У Вас от них болела голова.
Был берег близок и близка печаль.
И лодка с ходу врезалась в причал.


2


Могу ли я забыть про эти дни
холодные, в мучительных сомненьях.
Меня вели небесные огни.
Меня влекли судьба и вдохновенье
туда, где мрак и яма глубока,
где ты лежишь, врастая в ось земную...

1994



АТЛАСНАЯ ТЕМА

Он опять ко мне, на атласной* ленте,
заблудившийся ангел смерти,
опустился с небес.
Позвони в ночи. Успокой меня.
Зацелуй испуг.
Засекретит ночь всех твоих подруг.
А меня разболтает вслух.
Ночь бессонная манит бездною —
снеги стаями с горних высей.
Научу тебя — обмани, как всех.
Все равно к рассвету их вычислю.
Не останься со мною глух.
Одолей меня. Заморочь меня.
Перейди мне жизнью дорогу.
Да, скажу тебе: «Нет!»
Промолчу в ответ, да.
Покори во мне недотрогу.
Будто девочка я умру вчера.
А сегодня «с морщиной у рта».
Потому-то я всей собой права,
и желанна тем — что не та.
Я твержу твои по ночам слова.
На слова твои предъявляю права.
До утра ни жива ни мертва.
Слушать ночь — всю жизнь
под крылом чужим…
Звезды ластятся ледниками.
Ангел смерти парит недвижим.
Мы и есть любовь — сами.

2017

___________________________________
* атлас — неотвязчивость (татарский).



А НАМ ИНОГО И НЕ ОБЕЩАЛИ

«Апрельский воздух — веянье печали...»
А нам иного и не обещали.
«Не мир, но меч».
И твёрдые скрижали, не небеса —
исчерканы стрижами.
Мне девочка заплаканная, злая
Сказала, в ужасе (меня подозревая),
что дом сгорит! И все сгорит — без мамы.
Что мама мыла утром в школе рамы,
а школа к вечеру огнём горела...
(Весна и я молчали ошалело.)
К рассвету новым занялась пожаром страна,
объятая весенним жаром.
А что же мама? Мама мыла рамы.
Потом пришёл за мамой дядя Рома.
(Пришла Весна, мать увела из дома.)
И вот горит огнём и дом, и небо,
как будто в мире что-то есть  иное,
чем голос пробужденья от неволи:
капкана дома. Да! Ловушки дома.
Где вечны дети. А не дяди Ромы.
Где вечно мамы намывают драмы.
Не нужен меч, но миру нужны рамы.
Не говорить бы нам про все про это,
но ласточка опять летит с приветом.
Опять весна! И рамы нараспашку!
Мне стало жаль девчонку-промокашку...

2019



МОЛИТВА

Святой Архангел Михаил,
мой сын тебя любил.
Возьми его и огради,
и присмотри, пожалуйста.
А то он в лавочку пойдет
и кто-нибудь винца нальет,
и я тебе пожалуюсь.
Спаси от длани божьей
и от Его любви
Летающего Мальчика
во Храмах на Крови.
Бог так с Алёшей носится,
что гром с небес доносится.
Терпеть Лёшке доколе
радетельской неволи.
Спаси мне сына, догляди,
не то он с неба бросится.

2008



ТИХО ТЛЕЛИ УГЛИ

Где завихрили свирели запах моря в акварелях,
и где ветры налетели, утюгом прошлись горячим —
тихо–тихо тлели угли, деревянней настоящих.
На окрашенной скамейке
                                       восседал главврач больницы,
с канарейкой кроткой в клетке
                                                 на хрустящем поводке.
Колли, умная собака, проходя, сказала глухо:
— Где пичуга — где намордник,
                                                  зацепить не вижу уха!
Ремешок из кожи свежей
                                        терпко пахнущий ребёнком
даром брошен, возле лавки, у неловкого врача...
Так, ворча, сказала колли. Пожалела канарейку.
А меня не пожалеет так никто и никогда.

1986



У РЕКИ

Ты лучше не поминай
причину былых размолвок.
Он песенен, этот край
щеглов и красноголовок.
Смотрю я во все глаза —
летят над рекою утки,
и, знаешь, сюда нельзя
запавшим на прибаутки,
раёшники, на галдёж тусовок,
глухих к свирели.
Поймёшь ли, как все они,
и ты заодно, надоели
смертельно мне, знаешь, да?
Вали подобру отсель —
где иволги голос чист,
словно певунья свирель...

2009



И БЕЛОЕ ПЁРЫШКО

1


…ненавижу всё, что вижу:
крышу,
выше глубину
ночи страшной
непроглядной.
Там, в безмолвии греховном
путаница прядей тёмных,
парикмахер остро бреет
головы созревшим.
Зло.


2


Сунул нос, чтобы смотреть,
убедиться в праве?
И тебя подправят.
Вот четыре крыла
парикмахерских плащей.
Щёлкнут ножницами —
чей неподстриженный?
Ничей.
Так зачем тогда глазеешь
в чёрную дыру?
Срежут голову, и тоже
станешь на дыру похожим.
В эту тьму не в гости ходят,
волосы в клубок смотав —
эта пряжа не для «кухни».
Для чего и кто нарисует
профиль мелом,
разотрёт по лбу сурьму,
мерку снимет срочно…
Захотел незнамо что
разглядеть воочью?
А не суйся
в прорезь тайны,
там ни зги…
Не тебя позвали.
Не тебя везли
в зыбкой
колеснице,
и не над тобой
цирюльники работали —
как голуби ойкали...
Срежут с головой
причёску
не тому сейчас…


3


То-то, спи,
уже погас
свет в (пока)
чужом окошке.
Брови насурьмили,
покрасили рот.
Вот какие сны я вижу
сутки через сутки.
Но теперь
ко мне вломились
и всучили поутру
посох в руку
и суму —
звана.


4


…Это странно
алый рот
насурьмлёны брови,
и комок волос
вроде доброй волей
отданных во сне
парикмахерам безумным
с полной урной прядей,
прядок, прядочек...
Это кто рядком затих
на лавочках струганных,
балуясь чайком...
Волоски из чашечек
выберут потом.
Прочь покудова прошу,
а не то с рассветом
всех незваных приглашу
выпить чашу эту —
где заваркой перышки
голубиные.
…Так узнала, что у ангелов
пряди длинные.

2017



хочу кАзу

(Абзац — поэма с эпиграфом и эпилогом в сюррочках.
Сюррочки — смыслы из клочков по закоулочкам).
«Кошек и собак я каждый день не кусаю».
Доктор Kapri.

1


Все слова не о том.
Рифма гласности — лажа.
Авангардная роль —несусветная бл*дь.
Перестройку проводит кремлёвская стража.
Козырнет ей в ответ аппаратная рать.


2


В мае что ни свадьба, то маяться,
ниве их полеглой быть долу.
Девочки и мальчики, главное,
что мы парами ходим в школу.
И скандируем хором: «Слава»;
И заботы слагаем в купу.
Продадим домашнее сало —
и общественный трактор купим!


3


А рассвет надо мною розов.
Не дотягивает до как надо бы.
Я смущаюсь на Красной площади,
как над гербовою бумагою —
где слова — на родном, на русском,
докатились до места лобного.
Я боюсь, кругозор мой — узкий,
и что я потеряю голову.
По редакциям хожу без амбиций
голубицею из провинции.
Улыбаюсь почти застенчиво
к тридцати оказавшись в засвеченных.


4


Ещё
Ещё вчера
Ещё вчера у входа в коридор
из лифта выпал пьяный бес,
сказал усталые слова,
в глазах безумье и укор,
смутился и поцеловал,
ещё уйти не отошёл,
как наступило хорошо.
И я вошла, вошла, вошла
в редакционный коридор.
…Полуреальный шёл чувак,
он из приёмной вышел вон,
чтоб вором беса обозвать —
мол, холамидник этот бес,
он пропил, пропил холодильник,
компьютер, ксерокс и будильник,
спуская сумерки с небес.
...Мы очутились в темноте
уже вдвоём, ещё не те…
Друг друга приняли на вдохе,
в руке твоей легко-легко
качнулся маятник Фуко.
Прозрений срок давно просрочен,
заныкала судьба подстрочник,
смысл счастья непереводим.
Я увеличивалась вдвое.
А ты предпочитал в один.
Опять рубильник кто-то дёрнул,
из полумрака выпал ворон
с бутылкой хереса в росе.
Теперь в моей руке легко
качнулся маятник Фуко.
Под руку ворон крикнул: «Браво!»
И — вправо маятник легко!
И сразу счастье отпустило,
а что проходит — будет мимо.
Октябрь идёт, «Октябрь» уходит.


5


Я не велю сбываться снам.
Они зависли. Их съел спам.
Абракадбра наяву! —
А что там было, ровно в полночь?
Если не вспомнишь, я помру.
Не дешифрую: юникоде? Или кириллица?
Скажи, противотанковы-е-жи,
                              или вульгарная колючка
отгородили поле ржи, где я лежала
                               с авторучкой наперевес,
когда обвал меня с небес… Вознёс.
                                   И вырос в поле крест.


6


Недоставало мне зноя.
Зноя недоставало.
Ало пылало небо.
Небо ало пылало.
И оплывало солнце.
Солнце зияло.
Но было мало.
Мари-Хуана благо(б)ухала.
Не догоняла душа озноба.
Вполглаза счастье —
хотелось в оба.
Пацан в раскачку
шёл к горизонту,
зрачок был сужен,
подобно зонду.
И зубы сжаты,
Как пред грозою.
Взгляд был сержантский,
готовый к бою.
Хотелось плакать,
болеть собою.
С Мари-Хуаной
дышать запоем.
Вполглаза счастье?
Вломили в оба.


7


Я думаю, давно пора
валить с безумного двора.
В Луксор, к примеру, в Абазу.
...казу подайте мне, казу!

P. S.
И про казу серьёзно?
Что, самоиронично?
А жанр определяется,
как чисто пограничный?

Ты рухнула на голову,
болтушка записная?
Как будто есть у дурочки
страничка запасная.

2007



ЛЮБВИ ОБЯЗАНЫ РОЖДЕНЬЕМ

К. И.

ВСТУПЛЕНИЕ В ТЕМУ


Я бываю очень зла, но так послушна,
что углы от центра отступают,
раздвигая сцены общих комнат,
где постель плывёт вдоль горизонта,
где меня касались твои губы.
Я твой вдох, короткий как обида.
Ты мой выдох, долгий как дорога.
Наша встреча продолженье пальцев,
поцелуев беглых, слов подвижных,
ритмов бесконтрольных, пограничных пауз.
Мы живём, не подавая вида.
Никогда нам не догнать забвенья.
Не найти свободы от дыханья.


ПРОДОЛЖЕНИЕ ВОПРОСА


Надежда затихает в свет и дальше,
когда всплываешь, словно сон вчерашний,
из глубины своей ко мне, поющей
и плачущий темно и неподвижно.
Куда уходят мысли, ты не помнишь.
Ты тонешь, выплываешь, снова тонешь,
вслух повторяя — жизнь лишь отраженье.
Я — отражённое. И значит, я не жив.
Как безнаказан мёртвый,
да я знаю.
Но ведь ты был, я помню,
есть, я знаю!
Завидна моя участь поцелуем —
к тому, кто быть живым не ощущает,
и умереть от жизни точно так же,
смеющейся тревожно, веря точно.
Как дышишь ты тепло, неосторожно.
За нами жизнь, которая не с нами,
дожить её вдвоём не успеваем,
подглядывает любопытным глазом.
Вот губы в губы вжались,
что мы скажем…


ВСТРЕЧА


Мы умрём, когда мы вдвоём,
чтобы нового ждать рожденья.
Тьма настигла нас долгим копьём:
поцелуй,
рассвет,
воскресенье.


ПЕРЕД КОНЦОМ


На руках твоих я распята.
Я была как Иисус на кресте.
В поцелуе теряла брата,
и сияли мы в наготе.
На руках моих ты распят.
Белый свет побеждён и смят.
На кресте нашем общем вдвоём —
поцелуй с головы до пят.


ЯВЬ


Улетим на рассвете,
когда солнце откроет глаза,
за небесную хвою в лесу незнакомом, и, за
поцелуй отчужденья от мира обид и страстей.
Стану девочкой маленькой и абсолютно ничьей.
Станешь маленьким мальчиком,
                                         бывшим однажды отцом —
всё ещё повторится в далёком прекрасном потом.
Стану мамой своей. Стану дочерью и улечу.
Мужем станешь моим, потому что я сына хочу.
Всё опять повторится. Мы будем как брат и сестра.
Будем ангелы светлые в доме пречистом Отца.


ОДИНОЧЕСТВО


В огромном городе, враждебном городе
я заклинала, ты, виновен ты,
в том, что я счастлива вне времени и меры.
Уже готовило нам небо перемены.
А руки радостны, смелы, смиренны,
о, как прерывисты здесь свисты Филомелы
с зубовным скрежетом, картавым подголоском
сквозных ветров, навязчивей подростков.
Изумлены.  С ума сошли мгновенно.
И замерли на жесте сокровенном.
Душа настигла.
Твёрдые века
в прозрачных высях спрячут облака,
скрывающие тайну воскрешенья:
здесь мы узнали оторопь прощенья.
Едины мы. Нам сладко-одиноко,
постигшим азбуку, отдай за око — око.
И снизошла на город благодать
до дня прощального радеть и не рыдать.
Молчать и улыбаться, да, молчать
до выдоха последнего готова:
когда ты спишь, молюсь я неумело
о кротости души, о взвешенности тела,
не помня, что в начале было Слово


КОГДА МОЛЧАНИЕ ПРОИЗОЙДЁТ


Пропало время.
И не скрипит железная петля.
Спасенья ждёшь. Пульс пробивает темя.
Пружина тянется. Не вертится земля.
Когда тебя настигнет хриплый выдох,
и вырвешься из пятого угла,
то вывинтится в теле цепкий винтик
и одноразовая вколется игла.
И губы станут слову поперёк.
И поцелуем отзовется эхо.
И западёт доверчивый висок.
И обернётся тело бурым мехом.


МОЛЧАНИЕ СИНЕЮЩИХ МЕДУЗ


Я повторяла слепо, наизусть,
вой ревуна, молчание медуз,
угрюмо ржавый запах солидола,
и повелительные голоса глагола.
Но не было движения во мне.
Наоборот,
ты целовал мой рот,
чтобы молчало взорванное тело
так неподвижно,
словно я висела
на выношенном кожаном ремне.


ПОСТКРИПТУМ


«Любви обязаны рожденьем
и первым и вторым.
Был мир нелепым наважденьем,
а стал любим»*.

1996, 2019

___________
* А. Кантор



Я БУДУ РАЗГОВАРИВАТЬ С ТОБОЙ

Я буду разговаривать с тобой
сквозь странные для прочих построенья —
когда лишь память, ветер, листобой.
Испания. И легкие мигрени.
Но ты поймёшь. Мы знаем, почему
живу вне тяжести навязчивых созвучий —
лишь бриз, лишь запах терпкого вина,
лишь запах кофе и того, что круче,
чем кофе в забегаловке портовой.
Что мне добавить — бабушке фартовой,
исколесившей больше сотни стран?
Лишь только то, что всё напополам.
Всё наше достаётся, милый, нам —
заслуженной и сохраненной мерой.
Я не грущу, когда брожу одна,
пересекая площади и скверы,
и посещая теплые дома друзей
(не понимающих ни слова) —
в моих стихах, и что им до стихов!
Они меня всегда принять готовы
без лишних слов.
Какие чудные настали времена!
Живу одна, брожу, схожу с ума,
и пью, и радуюсь, и плачу второпях —
чтоб не заметил драгоценный враг,
что я печалуюсь.
Я всё равно скажу, что мы вдвоём,
что я ещё смогу стоять одна,
и говорить — мы вместе.
В своей глуши ты напиши невесте,
в непрожитых застывшей временах,
что стих уже прибой, и сумрак рассосался,
что есть лишь миг, в котором ты остался
событием, невнятным для живой.
А откровенья не настигнут всех
лишь потому что, выпив свой бокал,
я правдой не убью их наповал,
и умолчу о том, где ты теперь.
Не запирай сегодня на ночь дверь.

2017



НОЧНАЯ ПРОГУЛКА

Сад Нескучный листву, словно спутник,
                                                         ногой ворошит,
загребает, бормочет: «Не надо спешить никуда».
И мерцает в пруду утонувшая наша звезда.
А наступит рассвет — успокоится сердце моё.
Устаканится жизни чугунное злое литьё.
Добреду до постели и лягу весь день умирать.
Мне ли смерть, как любовь,
                                в суете городской выбирать?
Мне ли помнить о страхах несбывшейся
                                                      женщины той —
раздражающей, словно аршин проглотившей,
                                                                   прямой?
В долгополой Москве обложные с утра облака.
Холодна изолгавшейся веры в надежду рука.
И, пытаясь согреть ледяные дрожащие пальцы,
понимаю — увы. Затянул кто-то жёсткие пяльцы
и крестом вышивает суровою нитью окрест —
седину, и сугроб, и угрюмо чернеющий крест
где-то там, за Москвою-рекою.
Это ты следом в след торопился за мною?
Это ты, это ты растирал мои зябкие пальцы.
Это ты закрутил на висках леденящие пяльцы.
Ты найдёшь меня здесь, где под наст
                                                    провалилась аллея.
Среди колющих слез, где тебя дозовусь, сожалея,
и о том, что умрём, и о том, что ещё поживем —
пока слово «пока», словно хлеб, раскрошив,
                                                                      дожуём.

2019



О ЧЕМ ПРОМОЛЧИШЬ

ПАМЯТЬ


Мне голос говорит.
Мне говорят века.
Всё в мире только память.
Обратный счет времен
из возраста печального
по имени Расплата —
в мгновения рождений
Закона и Имён.


ПЕРЕХОД


На тонкой черте между жизнью и смертью
о чем промолчишь незабвенный мечтатель
о чем твои мысли по ком твои плачи
кому не расскажут прилежные пальцы
не первая гибель в истории мира
уход твой в далёко откуда не снятся
там звёздочка юная тени латает
там светятся корни огромных деревьев
там ночи как очи бессонные длятся
и чёрное эхо хохочет и тает
и бабочка в бархате мёртвом летает
«Не в тебя стреляли. Но в тебя попали».


СМЕРТЬ


Я только слабый выдох.
Я только сильный вдох.
Я девочка на выданье.
Меня не выдаст Бог.

2004



И МОЛИТСЯ ГОСПОДЬ

Ещё я рассказать тебе хочу,
как оторопь по звёздным пляжам рыщет,
как ветер свищет вслед холодному лучу,
а месяц половинку серпа ищет.

Ревун кричит. Медведица рычит.
По Млечному Пути сбегают в море
созвездия, и молится Господь.
Он докторской иглой врачует Запад,
неизлечимый северный озноб
переливая в южную нирвану.
Он лечит горе, одинок и древен,
как европейцами не познанный Восток.
Ни друга нет, ни женщины, ни равных.

...Античности разверзнутые раны
являют мрамора и патину, и блеск.
Спит Атлантида. Зевс младенцев ест.
Нет, ест детей Сатурн. А Зевс плывет.
Он — Бык. Морской бурун вспорол рогами.
Вообразил Европу недотрогой
с девичьими и робкими ногами.
Плывёт, косит на нас влюбленный глаз.

Пусть жемчугами обовьют рога
Быку Стрелец, и Водолей, и Дева,
пусть радуются силе, красоте...
Но — мы другие. Но — века не те.
На что нам Бык с жемчужными рогами?

Земля лукава, и смертей не счесть.
Зачем нам нужен миф, коль Бог не спас!
Рога Быка — штурвал, достойный нас.
Живем, плывём... Куда плывём — не помним.

Круглеет месяц, как живот любимой,
скрывающий до времени угрозу.
Какое счастье — ночью дети спят.
И умирая, спят. Плывут и спят.
Всё множатся созвездия. Их свет,
не согревая, освещает путь.
О, как они прекрасны, красны, красны
и солоны! А рядом кто-то рыщет
с обломком острым. И кого-то ищет.

И мир летит по чёрному лучу.
И красный ветер над снегами свищет.

1984



ЧАСЫ ЗА УСИКИ ВОЖУ

Ты спросишь, что я делаю...
А ничего не делаю.
Сижу — гляжу, узлы вяжу,
часы за усики вожу.
Ах, эти части, части часа,
бегут в часов карманных чащу,
бегут в пустую чью-то чашу,
и всё проходит, что люблю.
Попробовать настой хоть раз бы
из той, какой не знаю чаши,
и в чаще часа раствориться
такой же бесконечной каплей,
и стать настоем.
                      В белом платье
там буду стрелочкой гулять
                      по кругу!
Сиротить старушек.
И поминать лихую мать,
и закуковывать «кукушек».

...И дети ходят той же чащей,
и пьют питьё из той же чаши.
Ты спросишь, что я делаю?
А ничего не делаю.
Сижу, с тобой болтая,
ногою в такт болтаю,
часы перевожу.

Мы уйму дней в году
на холостом ходу.

1979, 2019



ПОЛОСА ПРИЛИВА

1


Нам не дано
подойти к океану,
взявшись за руки,
как в юности, крепко.
Каждый посажен
в ознобную клетку.
Каждый пришит
к роковому роману.

Белые стяги
на прошлые реки.
Белые руки
на плечи в погонах.
Мы обманулись
в бегах и погонях.
Нам не поднять
под монетами веки.

Господи, крикну,
отринь эту муку,
что поглотила
остывшее солнце!
Мы никогда
не окажемся вместе.
Нам не дано
пересилить разлуку.

Настежь оконце
в крутую простуду,
больно дышать,
и ты больше не дышишь.

Даже когда
ты меня не услышишь,
я дозовусь!
Докричусь!
И тогда…
Вновь разминёмся.

Большая вода.
Берег далёкий.
Суша без края.
Ты меня помнишь.
Я тебя знаю.

Что же вы,
что же вы,
что,
господа!

Температура.
Рассвета обвал.
Кто убивает кого
наповал?!

2


Звенит звезда: «Впусти, впусти,
возьми меня, возьми живую...».
Ты мне сказал: «Простил. Проси»?
Кто, кто ответил: «Аллилуйя»?

Молчит девчонка до поры.
Поит её звезда живая
единство светом поверяя.
На смерть? На путь —
благослови!

3


Не называя вслух имен
нас причастил случайный встречный.
Он ничего не взял взамен.
Сказал с испугом: «Быть беспечным...»

Кто он, хранящий наш огонь
и умножающий — пожаром?
Куда он опустил ладонь?..
Чей рот закушенный стал алым?

Не забывай его! Опомнись!
Мы не повинны, не повинны,
что оказались осью Мира.
Что — половинны.

Равновелики, и прекрасны,
как вновь возникшее светило:
но как опасно, Боже храбрый,
переломить ось Мира.

4


Все междуречья наши — связки
разрозненных событий. Судеб.
В которых — ты, в которых — я
не помним то, что  будет!
Никак из времени не выпрыгнуть,
чтоб слово веское сказать.
Юг манит, но Отец так холоден.
И — молится на север мать.
Ах, бедное сердце остыло.
И все глаголы временят.
И матери (в коротких платьицах)
о нашем счастье говорят.
И разрастается в полнеба тишина.
Мужа из прошлого окликнула жена.
Из бывшего, откуда тянет йодом,
и шепотком испуганных подруг:
 «Там холод, здесь озноб и страх вокруг,
коляска с первенцем,
чтоб пьяный грузовик её задел».
О, где ты был в тот миг?
Сомнений горестный туман
и слов случайных донорский обман.

5


А я боюсь разреза резкого,
когда вдоль крыльев маховых
вдруг брызнет кружево небесное,
замрёт на миг —
то девочкой, то птицей,
то сном, который снится.

6


Но крылья сомкнуты, и небо
уже прорезано насквозь —
непостижимое, и мелкое,
что на глазок, что на авось.

И может, в этом странном куполе,
где жизни провисает нить,
щель образуется?
И ласточкой своё гнездо —
там стану вить!

А в этом мужество и мука:
из безразмерности пространства
вдруг вырваться пугливым звуком!
И тем нарушить постоянство.

О, баловница, чудо, девочка,
«жизняночка и умиранка!»
Быть может, главное у неба,
твоя игрушечная ранка!

7


Словам нечаянным и тесно и темно.
Здесь завязь зреет и таит загадку:
что мой вопрос? Что я впишу в тетрадку?
Как спрячет солнце в глубине мороз?

Я новичок простуженного лета.
Я ласточка с надломленным крылом.
Улитка, вьющая уютный дом.
Я — это ты, шагнувшая, за veto!

8


Нет. Не прошу ни зноя, ни прохлады,
ни тесноты заплечного жилья.
Улыбка я, и только свету рада,
я акварельной кисточки игра.

И может, в этом синем куполе
где холода слоится нить,
откроется окно, как обморок,
чтоб мне гнездо по-птичьи свить.

Луч солнца, паутинка света...
И день за днём — за вехой веха.
свою судьбу, как неба эхо —
я буду петь. И стану жить!

9


Жизнь без сносок и без правок
приведёт прямой дорогой
в лес густой, где каждый ствол
на тебя глядит в упор.

Пустотелые берёзы
внемлют голосу пустому
пусто небо над поляной
где лишь папоротник густ
да боярышника куст...

10


Представь, это — только набросок.
Чтоб слово цеплялось за слово,
тебя поднимало и словно
вы-тя-ги-ва-ло до небес
в придуманный начерно лес...

А может, все вовсе иначе.
Вот иволга жалится, плачет,
вот воздух мерцает, маня,
и я — это только мелодия,
в сосне зазвеневшая, вроде бы.
Я только другая история.
Рассказанная — для тебя.
В ней главное — небо и лес.
И тот человек, что исчез…

11


Их разговор похож на клёкот птиц.
Мелькание стальных умелых спиц.
Ни слова вслух, лишь посвист—
и, глядишь, уже летишь!
Под ними россыпь крыш,
поля... леса...
И Отчий свет высокого крыльца.

12


Они живут как птицы на руке:
…………………………………
Мелодика их речи такова,
что можно предсказать —
пройдёт забвенья ночь,
и снова всплески рек,
и снова говор рощ,
и снова птичий щебет на руке
у Господа.
От мира вдалеке.

И, может быть, живая эта жизнь —
известна лишь поэтам, и влюблённым:
смеющимся, упрямым, окрылённым.

Бог даст нам сил на долгие лета,
чтоб птичий жил язык,
чтоб эта му-зы-ка...

1989, 2019