Земля моя, моя родная,
в снегу, бетоне и стекле —
и все-таки такая земляная,
как и положено родной земле.

Все, что в тебя вминали сапогами,
что грейдера отвалами скребли,
открылось в нас,
                     нет — больше —
                                          стало нами,
живою памятью земли.

Что ждало нас? Бредовая наука,
ночной кошмар, облипший наяву,
полупустых аудиторий скука,
профессора со стажем ГПУ.


По вечерам
                  неряшливость прилавка,
свет неживой струится со стены,
в мясном отделе часовая давка —
глаза опущены, и скулы сведены.

А слева, за окрашенной решеткой,
в нетопленом отсеке угловом,
теснятся мужики за водкой
и прячут шкалики за рукавом.

Где родина, где купола златые,
концерты, выставки,
                     разъездов кутерьма? —
Продмага три ступеньки ледяные,
над входом лампочка,
                                   на улице зима.

Так как же эта черная громада —
оранжевые окна в вышине —
удерживается от распада,
глядит хоккей из Ленинграда,
когда гореть пристало ей в огне?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но если кровь течет не как руда —
твердея, каменея, пламенея,
перегнаны сквозь сердце
                                      вместе с нею,
встают в былом величье города.

Тогда над деревцами, колеями,
бетонными коробками жилья
восходят храмы, блещут куполами,
безгласыми гудят колоколами,
и это — память, это кровь моя!