Человек — то нотка, то пауза,
То лодка без паруса,
То волны и яхта —
Быстрее неполного такта.
Вот так-то!
Если нет ни ноты, ни голоса,
В блокнотах лишь полосы —
Какой уж тут пафос!
Но музыки нет и без пауз.
Без пауз — хаос.
Память от прежних встреч — как пауза:
Течет речка Яуза,
Станция метро «Курская»,
Осень, аллея узкая...
Пауза — это музыка.

Я дедушку Мишу ни разу не видел.
Но книжки читая о трудной судьбе
Страны, оказавшейся в пекле событий,
Все чаще я думаю, дед, о тебе.

Прошел всю войну — ведь ты был офицером! —
И принял под Витебском первый свой бой.
Со смертью играл, но остался ты целым.
Как видно, не сладила пуля с тобой.

Твой век был недолгим. От ран и болячек,
От бреда ночей, от загубленных лет,
От взрывов в ушах, от сиротского плача
Ушел ты без срока без времени, дед.

Какой же ты дед? Дед — согбенный,
                                                    в морщинах,
Тщедушный, в очках и с седой бородой…
А с карточки смотрит красивый мужчина,
Физически крепкий, на вид молодой.

Страну мы отстроили, новые песни
Сложили и новых достигли вершин.
А мне пятьдесят. Я теперь — твой ровесник.
Я знаю, когда ты свой путь завершил.

Я слышал о том, что ты парнем был сложным —
Угрюм, слишком резок, в душе одинок.
Не нам вас судить. Только это, возможно,
Цена лагерей и цена орденов.

Как жалко, мой дед: нашей встрече не сбыться!
Но фото твое пронося над толпой,
В «Бессмертном полку»,
                                     средь людской вереницы,
Мне жизненно важно гордиться тобой.

Тая — девушка простая —
Начинает спозаранку
Для героя на заставе
Шить рубашку-вышиванку.

Охраняет он границу,
Что проходит через речку.
Но военные зарницы
Чует девичье сердечко.

На лежанке дремлет кошка,
Нос холодный в лапы прячет.
Сядет Тая у окошка,
Перекрестится, поплачет.

Тая молится иконе:
«Вася, Вася, Василёчек…
Может, было бы спокойней,
Кабы был любимый летчик…»

Смяли немцы ту заставу,
Наступают роем плотным.
Письма Таины застанут
Василька в полку пехотном.

Как прочтет боец от Таи
Про подарок весть из дома,
Сердце Васино оттает
И забьется по-другому.

Тая мелкими стежками
Шьет по полотну узоры,
Путь рисуя марш-бросками
Сквозь болота и озера.

Нитку выбирает Тая,
Что покрепче, посуровей.
Ею ворот обметает,
Перекрыв врагу дороги.

Алой розой расцветает
На груди орнамент буйный.
Только что-то гложет Таю,
Будто признак близкой бури.

Будто это крови пятна…
Вдруг тревога не напрасна?
Стало девушке понятно:
Вышивать не надо красным!

Ало небо над фронтами.
Алы листья. Ала рана…
Тая белым, как бинтами,
Вышивает филигранно.

Ткань иголкой колет Тая,
Вяжет Тая узелочек,
Как укол солдату ставит,
Чтобы выжил Василёчек…

Тая — девушка простая —
Спозаранку вышивает.
Из светелки вылетает
Песня девичья живая.

Трижды снег в полях растаял…
Сдохла кошка… Кошку жалко…
Ждут и ждут героя Тая
И рубашка-вышиванка…

Уметь за Россию сражаться.
Выходить из любых ситуаций.
Конфликты урегулировать.
Владеть и пером, и лирой.

Вскрывать поступков пружины.
Делать так, чтобы страны дружили.
Собеседников очаровывать.
Работать в режиме Лаврова.

Кто духом и телом слаб —
Не для нашего ремесла!

Я верю в диалог цивилизаций,
Но унижать Россию не позволю.
Когда тебя мордуют, надо драться
За свой народ, достоинство и волю.

Мне наплевать на Штаты и Европу.
Пусть бесятся. Дай Бог не заиграться.
А вот Россию трогать и не пробуй!
Но я — за диалог цивилизаций.

Я расправляю крылья.
Я распушаю перья.
Еще вчера хандрил я,
А нынче — что за зверь я?

Какой электрошокер
Стряхнул с души пылюгу?
Обязан очень многим
Я в этой жизни другу.

И если завтра все же
Паду на поле брани,
Я буду знать, что ожил,
А не смертельно ранен,

Что голову сложил я,
А не сражен недугом,
За то, чем дорожил я —
За правду и за друга.

Характер мужской,
Как воздух морской:
Крепкого он посола.
Волну одолеть
Ты должен уметь,
Номер играя «соло».

Идти по волнам
Приходится нам,
Но только ль из-за улова?
Морская душа
Ветрами дышать
Жаждет снова и снова!

В русском сердце где-то есть места укромные,
Без которых нас как нации не станет.
Лишь заслышим мы
                               «Вставай, страна огромная!»,
Сердце екает вот этими местами.

Мы — страна: и боевитые, и скромные.
И страной быть никогда не перестанем,
Если зал встает, когда свою коронную
Розенбаум запоет: «В Афганистане».

Я за Родину сражаюсь.
Я для Родины тружусь.
За нее переживаю.
Если что не так — сержусь.

Я на Родину любуюсь.
Ею брежу и горжусь.
Поезжай в страну любую —
Лучше нет, чем наша Русь.

Из-за войны мой дед лишился жизни.
Ему в ту пору было сорок три.
Он просто отдал жизнь своей отчизне,
И эта жертва у меня внутри.

Из-за войны отец лишился детства,
Болел, недоедал, страдал вдвойне,
И от него я получил в наследство
Физическую память о войне.

Нет счета нашим горестям и ранам,
Но в День Победы радует меня,
Что дочка подпевает ветеранам
И плачет возле Вечного огня.

Штурвал лежит в моих руках,
Горяч и ненасытен.
Как будто буйвола рога
Держу, на звере сидя.

Мой «Як» задирист и могуч.
Он в небо рвется страстно
Пастись на голубом лугу
Среди овечек праздных.

Взмываю в небо, в облака.
Вверх забираю круто.
Напьется бык мой молока
Вдоль тучного маршрута.

Пульс частый. Гул стоит в ушах.
Но стерты все границы.
Свобода! А внизу лежат
Поля густой пшеницы.

Забрался в облачную взвесь,
Словно нырнул в пучину.
Мой «Як» рычит, трясется весь,
Но тянет, молодчина!

Вокруг не видно ни черта,
Лишь белый дым клубится.
Но вот заветная черта,
И к нам она стремится.

Штурвал притягиваю я.
Реакция мгновенна.
Как ловко вырвался мой «Як»
Из облачного плена!

Теперь мы выше грозных туч.
Над нами — только небо.
С богами разговор веду
Я, как Геракл иль Геба.

Но что за черт? Заглох мотор.
Затих. Не слышно рыка.
Кричит инструктор: «Будь готов!
Сейчас придется прыгать!»

Вдруг заведется? Оживет?
И все пойдет, как надо?
Но, знать, к концу идет полет:
Мы стали резко падать.

Инструктор — опытный мужик,
Он все прошел, протопал.
А истребитель весь дрожит.
Еще чуть-чуть — и в штопор.

Он дал отсчет. Открыл стекло.
Эх, все же жалко зверя!
Вдруг — заскрипело, заскребло…
Ушам своим не верю!

Мотор зафыркал, заурчал,
Пошел, пошел… Завелся!!!
«Летим!» — инструктор закричал.
Мы снова в небо рвемся.

Но «Яку» уж не до высот.
Лишь до аэродрома
Ему бы. Ну, еще пятьсот,
Сто, пятьдесят. Мы дома!

Мы на земле, «Як» укротя, —
На твердой, ровной, плоской.
Перекрестился я, хотя,
Признаюсь, сели жестко.

Очнулся — тяжесть, тошнота,
Но руки-ноги целы.
Постой: я ж в жизни не летал!
Другим я занят делом.

Кровь на прикушенной губе.
Детали помню слабо.
Ведь это все мне о себе
Рассказывал мой папа!

Летаю я из яви в сон,
Хоть дел земных навалом,
Но жизнь, прожитая отцом,
Теперь моею стала.

Ну что, славянка — ромашка в поле,
Глядишь открытым девичьим взглядом?
Твоей кручине, твоей крамоле
Дивятся розы из-за ограды.

Живет ромашка в стране бескрайней,
Где зимы зябки и звуки зыбки,
Рябины алой закат румяней,
Лоскутно-яркий живой язык и

Чудной культуры святое буйство,
Грехи и вера души широкой,
Важней расчета шестое чувство,
И вся в ухабах лежит дорога,

Где свет от славы и след от смуты,
Но часто правят порок и жадность,
Где нет пророка средь тысяч мудрых,
Но есть общенья простая радость.

За нашу удаль и бесшабашность
Славян не любят в иных пределах.
Им непонятно, а значит, страшно.
Им очень надо нас переделать.

В басах «Прощанья славянки» слышу,
В глазах печальной ромашки вижу,
Как подступает волной щемящей
Любовь к России — царевне спящей.

И почему-то, хоть это странно,
Не манят лоском другие страны,
И в мягком сердце густеет твердость.
Что это — горесть? А может, гордость

За ту, что взглядом открытым смотрит
И вопрошает, как могут те, кто
Друг друга раза целуют по три,
Терпеть, что бедность, что пошлы тексты,

Что каждый гений, а вместе гибнем,
Что все мы знаем, но что-то ищем,
Что совесть пряча, сидим мы сиднем,
А после плачем на пепелище.

Ромашку косят, и мнут, и сушат
Цветок нехитрый, славянку-душу.
А ей не страшно, она не вянет,
Как сущность ваша, мои славяне!

Ромашка в поле, душа-славянка.
Какая сила! Какая воля!
Без песни будни, без смысла пьянка…
И Куликово поле…