За Днепром до утра не стихает заря,
и не глохнет опять канонада.
Мы затеяли это, конечно, не зря,
потому что так надо.

Не впервой против всех, и не так-то легко,
но об этом давно нас просили.
Наконец территория средних веков
станет югом России.

Мы и эти, и те заберем берега,
остановимся, где пожелаем.
И заглянет в холодные бельма врага
лишь луна пожилая.

Непременно поэты восславят вдогон
небылинные грозные были, —
как мы рвали укрепы, как грызли бетон,
как мы бились и били.

И кропя своей кровью опять и опять
полевые волнистые травы,
мы на всю эту землю, на каждую пядь
претендуем по праву.

Обороной не славимся мы,
и атака — не наша стихия.
Но объехав поля и холмы,
все углы перешарим глухие:
глаз наметан, набита рука,
и привычка к жестокой болтанке;
фронта линия недалека,
собираем привычно останки.

Сортируем добычу свою,
опасаясь то мин, то растяжек.
Погибаем порой не в бою,
и паек наш не менее тяжек.
Но наград не видать что ушей,
на героев совсем не похожи;
узнают нас по взглядам уже
и по запаху стойкому тоже.

Мы не воины — так говорят,
повстречать нас — плохая примета.
Разложили мешки свои в ряд —
получили спасибо за это.
И по новой к позициям мчим,
не кончается наша работа;
кем-то задан нелегкий почин,
и теперь убирать должен кто-то.

Наше дело — молчать и не сметь
напрягать тех, кто скован и робок.
Вы предвидеть не сможете смерть,
нам же с нею тереться бок о бок,
проверяя участки, где днем
вьются мухи томительным роем…
Но однажды вот так подойдем
и спокойно глаза вам закроем.

Шумно переулками, дворами,
так напоминая салажат,
шли вчера, смеялись и орали,
а теперь и новые спешат.

Только подойдя к военкомату,
разложив баулы у дверей,
закурив и выболтавшись матом,
все они серьезней и мудрей.

Доблести напрасной не бывает,
каждый для чего-нибудь рожден.
Нам расскажет пресса фронтовая,
как они там лезли на рожон.

И поймем из сводок образцовых,
что не всем ребятам повезло;
жалко, что не знали мы в лицо их,
не узнать и общее число.

Но воздать еще придется дань им:
и кому-то — крест, кому — звезда;
лишь не нужно мутных оправданий,
ибо правы раз и навсегда.

Вот они — наивны и чудесны,
многого еще не взявши в толк,
под ногами не увидев бездны,
выполняют непривычный долг.

Тяги нет к чужому караваю,
просто слишком дорог свой уют.
На войне обычно убивают,
но не всех, конечно же, убьют.

Бодро переулками, дворами
шли и шли, и вот опять они
гомонят беспечно утром ранним…
Господи, спаси и сохрани!

Воля прочнее стали,
смелость важнее слов.
Если бойцы устали,
войско перемолов,
нужно вставать на отдых,
далее — верь судьбе —
гвардия седобородых
вывезет на себе.

Это такие глыбы,
это такая мощь;
Богу легко могли бы
в битве Его помочь.
Город берут три роты —
чудо-богатыри.
Гвардию седобородых
чаще благодари.

Кто до сих пор не в теме,
роет окоп, скуля?
Вбейте навеки в темя —
наша кругом земля;
топи, овраги, броды —
всюду придется лезть.
Гвардия седобородых
знает, зачем ты здесь.

Стойкость разгонит тучи,
ярость растопит льды.
Нас не бывает круче —
тем только и горды.
Добрые сумасброды,
вспыльчивы и скромны.
Гвардия седобородых —
главный резерв страны.

Всякий боится смерти
только лишь до поры.
Резвость свою умерьте,
будет еще прорыв.
Полные обороты
бросят нас в бой опять.
Гвардии седобородых
некуда отступать.

Сколько всего поляжет —
это другой вопрос.
Путь искривлен и тяжек,
черт знает чем зарос.
Но для шальной породы
тяготы — ерунда.
Гвардию седобородых
помни такой всегда.

Сказали: без вести пропал,
а я-то знаю — ты убит;
угас воинственный запал
и нет ни боли, ни обид.

Лежишь, раскинувшись, в грязи
и нам подать не можешь весть.
И отыскаться не грозит —
истлел местами или весь.

Обидно, что с тобой вот так,
но предсказуемо вполне.
Не все выходят из атак
на победительной волне.

«Возможно, жив», — твердят вокруг,
на всем уныния печать.
И я молчу, как верный друг,
хотя тут впору закричать.