Виктория МАМОНОВА
У ПОКОЛЕНИЯ ХРУПКИХ СНЕЖИНОК
* * *
* * *
Руки в огне — мой белый огнекрылый конь горизонта
подхватил меня в квадрате исчезновения,
как только
течение бреши в очередной раз
сместилось по периметру.
Тополя наполовину скрылись из видимости,
дорога с автобусной остановкой испарились,
дома с линии застройки отступили
вглубь материи.
Здесь тонко.
Воздух так сильно накалился, что прожег легкие, —
все клеточные процессы
не подчиняются контролю и воле сдерживания:
распад белка в клетках,
распад ядра.
Мой огнекрылый конь опаляет меня
при каждом своем движении, хотя в его стремлении
уравновешены гибель и спасение:
скорость реакции
обозначит итог.
подхватил меня в квадрате исчезновения,
как только
течение бреши в очередной раз
сместилось по периметру.
Тополя наполовину скрылись из видимости,
дорога с автобусной остановкой испарились,
дома с линии застройки отступили
вглубь материи.
Здесь тонко.
Воздух так сильно накалился, что прожег легкие, —
все клеточные процессы
не подчиняются контролю и воле сдерживания:
распад белка в клетках,
распад ядра.
Мой огнекрылый конь опаляет меня
при каждом своем движении, хотя в его стремлении
уравновешены гибель и спасение:
скорость реакции
обозначит итог.
* * *
история повторяется в ожиданиях
как будто есть какие-то объективные закономерности сверх предписанных
алгоритм божественного творения
из раза в раз
вертикально пущенная стрела
пронзает перевернутый рог месяца и проходит через царскую корону
пурпурная мантия небес спадает
театральность фона уводит ассоциации в камерные гримерные
любая претензия на исключительность вызывает
сопротивление и иронию
из раза в раз
ничто так не сдерживает порыв и обновление как повторение
и ритмика хода
две вифлеемские восьмиконечные звезды
на фоне страстей Христовых
восток и запад запад и восток
ограничивают горизонт зрения и всеохватно расширяют
ведание горизонта
вестница света
райская птица с золотисто-огненным оперением
поет беззаботно восседая на латунной пушке песню
торжества и ликования
распад форм уменьшается от ее пения
хаос перестает распускать ткань вселенной
ненадолго
«из раза в раз» воспринимается как техника отсрочки
а не долженствования
как будто есть какие-то объективные закономерности сверх предписанных
алгоритм божественного творения
из раза в раз
вертикально пущенная стрела
пронзает перевернутый рог месяца и проходит через царскую корону
пурпурная мантия небес спадает
театральность фона уводит ассоциации в камерные гримерные
любая претензия на исключительность вызывает
сопротивление и иронию
из раза в раз
ничто так не сдерживает порыв и обновление как повторение
и ритмика хода
две вифлеемские восьмиконечные звезды
на фоне страстей Христовых
восток и запад запад и восток
ограничивают горизонт зрения и всеохватно расширяют
ведание горизонта
вестница света
райская птица с золотисто-огненным оперением
поет беззаботно восседая на латунной пушке песню
торжества и ликования
распад форм уменьшается от ее пения
хаос перестает распускать ткань вселенной
ненадолго
«из раза в раз» воспринимается как техника отсрочки
а не долженствования
* * *
mon amour, собираем свое добро и без лишних всхлипываний — adieu,
пока кровь тонкострунно звенит в венах, пульс вторит впечатлениям,
пока глаза дружат с разноцветным зрением,
а чувство светоносно ощущается кожей —
пока трепетно;
mon amour, отвечать чужим ожиданиям —
консервировать себя заживо —
успеешь еще и еще
по стойке смирно лечь в гробу, примерить тогу или клеймо раба на запястье —
несовершенные танцы на скучном балу:
концертмейстер, видимо, занят в аду —
словом:
mon amour, adieu миру, забывшему мир,
застывшему в момент взрыва,
миру, вырванному сорняком из цветущего Мира,
что скулит, точно сбитый пес,
и обесточивает до омертвения —
миру тления,
погружай наши книжки, новогоднюю елку,
черепашек ниндзя в ладью —
adieu — по рекам и каналам всех миров,
по бесконечной вертикали, безграничной горизонтали шахматной доски,
где рвут ферзи друг друга на куски во время рокировки;
там топко для гарольдовской тоски
и нашей трепетной любви.
пока кровь тонкострунно звенит в венах, пульс вторит впечатлениям,
пока глаза дружат с разноцветным зрением,
а чувство светоносно ощущается кожей —
пока трепетно;
mon amour, отвечать чужим ожиданиям —
консервировать себя заживо —
успеешь еще и еще
по стойке смирно лечь в гробу, примерить тогу или клеймо раба на запястье —
несовершенные танцы на скучном балу:
концертмейстер, видимо, занят в аду —
словом:
mon amour, adieu миру, забывшему мир,
застывшему в момент взрыва,
миру, вырванному сорняком из цветущего Мира,
что скулит, точно сбитый пес,
и обесточивает до омертвения —
миру тления,
погружай наши книжки, новогоднюю елку,
черепашек ниндзя в ладью —
adieu — по рекам и каналам всех миров,
по бесконечной вертикали, безграничной горизонтали шахматной доски,
где рвут ферзи друг друга на куски во время рокировки;
там топко для гарольдовской тоски
и нашей трепетной любви.
* * *
Замедление началось с того,
что гул и шум в метро сочли за тишину,
где всякий звук, возникший вдруг,
вскрывает круг дремоты,
и подруг
звучащий щебет и веселый визг
с ним так
слились.
Глазастый стук колес и метроном двоят одно.
Замедление началось с того,
что беглый каторжник, картежник-фрик,
занявший поле зрения на миг,
уже привык
к щедротам славы
и, увы,
индифферентности черты
ему близки.
А почему — да все оттого, что.
Замедление началось с того,
что между фразами расставлены стул, стол,
кашпо с геранью,
молоко,
плюс беспорядочно разбросано зерно
мерцающих светил —
посыл остыл,
мысль убежала:
Вернется, — подумал скриптор о фразе, как о женщине.
Замедление началось с того,
что «держать лицо»
между сменой эмоций на «вы» —
все равно, что заострить комическое:
микромимика выдает фальшь и фальцеты:
хирург с пинцетом
подправил овал, читая журнал
«для взрослых».
И вновь: очередное несовпадение провоцирует замедление.
что гул и шум в метро сочли за тишину,
где всякий звук, возникший вдруг,
вскрывает круг дремоты,
и подруг
звучащий щебет и веселый визг
с ним так
слились.
Глазастый стук колес и метроном двоят одно.
Замедление началось с того,
что беглый каторжник, картежник-фрик,
занявший поле зрения на миг,
уже привык
к щедротам славы
и, увы,
индифферентности черты
ему близки.
А почему — да все оттого, что.
Замедление началось с того,
что между фразами расставлены стул, стол,
кашпо с геранью,
молоко,
плюс беспорядочно разбросано зерно
мерцающих светил —
посыл остыл,
мысль убежала:
Вернется, — подумал скриптор о фразе, как о женщине.
Замедление началось с того,
что «держать лицо»
между сменой эмоций на «вы» —
все равно, что заострить комическое:
микромимика выдает фальшь и фальцеты:
хирург с пинцетом
подправил овал, читая журнал
«для взрослых».
И вновь: очередное несовпадение провоцирует замедление.
* * *
В будущее, самое что ни на есть скромное для скромных, возьмут не всех:
первые ряды проходят через детектор настоящего;
стражи поднимают каждого на высоту,
равную человеческим потребностям,
и встряхивают:
накопительные счета — акции — облигации — биткоины —
золотой дождь;
вторые ряды проходят через детектор настоящего;
стражи поднимают каждого параллельно
коридору прожиточного минимума
и встряхивают:
кольца-бриллианты — бабушкины сундуки —
квартира-дача —
счета ЖКУ;
третьи ряды — из скромнейших — поравнялись со стражами:
нет предела диапазону отрицательных величин,
стражи тщательно осматривают каждого
и встряхивают:
пара пуговиц с изнаночной стороны.
Ах, плуты, бессребрениками себя называют,
а все так же: утаить, спрятать.
В прошлое их — без права на настоящее!
первые ряды проходят через детектор настоящего;
стражи поднимают каждого на высоту,
равную человеческим потребностям,
и встряхивают:
накопительные счета — акции — облигации — биткоины —
золотой дождь;
вторые ряды проходят через детектор настоящего;
стражи поднимают каждого параллельно
коридору прожиточного минимума
и встряхивают:
кольца-бриллианты — бабушкины сундуки —
квартира-дача —
счета ЖКУ;
третьи ряды — из скромнейших — поравнялись со стражами:
нет предела диапазону отрицательных величин,
стражи тщательно осматривают каждого
и встряхивают:
пара пуговиц с изнаночной стороны.
Ах, плуты, бессребрениками себя называют,
а все так же: утаить, спрятать.
В прошлое их — без права на настоящее!
* * *
Застыли в танце
иглы, звезды, дендриты, пластины —
частицы льда, соли и пыли —
все вместе — пейзажные зимние агаты,
фон — фиджитальный картун.
Откуда такое мужество у снежинок,
чтобы уравновесить краткое и постижимое
флеру энигмы;
обозначить объем форм и условность цвета,
а дальше —
серебриться детским заливным смехом?..
Откуда такая твердость у снежинок,
чтобы останавливать течение дел поречных
шестилучевой симметрией,
когда конечный в самоподобных кристаллах,
холод становится алым
в фазах перехода?!
Значит имя и голос, гибкость и сила
— элементы чуткого мира —
у поколения хрупких снежинок
сложились
в причудливые линии и орнаменты живой мозаики.
иглы, звезды, дендриты, пластины —
частицы льда, соли и пыли —
все вместе — пейзажные зимние агаты,
фон — фиджитальный картун.
Откуда такое мужество у снежинок,
чтобы уравновесить краткое и постижимое
флеру энигмы;
обозначить объем форм и условность цвета,
а дальше —
серебриться детским заливным смехом?..
Откуда такая твердость у снежинок,
чтобы останавливать течение дел поречных
шестилучевой симметрией,
когда конечный в самоподобных кристаллах,
холод становится алым
в фазах перехода?!
Значит имя и голос, гибкость и сила
— элементы чуткого мира —
у поколения хрупких снежинок
сложились
в причудливые линии и орнаменты живой мозаики.
