Сергей Есенин начал задумываться над пугачёвской темой осенью 1919 года. Свидетельство об этом мы находим в неопубликованной рукописи мемуаров Б. А. Сорокина «Страницы минувшего». Осенью 1919 года он был послан в Москву с фронта от штаба I армии, встретился с Есениным и рассказал ему о неоглядных просторах уральских степей, о Чапаеве, о мужестве бойцов — чапаевцев, с которыми воевал против колчаковцев. Б. А. Сорокин вспоминал: «Сергей Александрович говорит, оживляясь: я задумал писать поэму "Пугачёв"». Как она выйдет, трудно сейчас сказать, но я ее напишу. А ведь ты был и опять будешь в тех местах, где когда-то был Пугачёв — Уральск… Хорошо бы мне побывать там, сейчас. А, возможно, и один из предков Чапаева был в отрядах Пугачёва… Как знать!»¹. В связи с этим символичной может показаться историческая аналогия, которую проводил Есенин, сравнивая пугачёвцев и чапаевцев. Пугачёвский бунт в представлении Есенина был своеобразной генеральной репетицией Февральской революции и Октябрьского переворота 1917 года, который и спровоцировали в России Гражданскую войну. Есенин в стихотворении «Воспоминание» (1924) вспомнил эти события, используя символику Апокалипсиса. У поэта месяц октябрь cимволично ассоциируется с апокалипсическим образом зверя: «В стране, где свищет непогода, / Ревел и выл Октябрь, как зверь, / Октябрь семнадцатого года»². Для сравнения приведем соответствующую цитату из Откровения святого Иоанна Богослова: «И поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним?.. И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем» (Гл.13. Стих 4 и 5).
Стихотворение «Воспоминание» можно воспринимать как своеобразный эпилог есенинской трагедии «Пугачёв». Данный конкретный исторический сюжет дает Есенину возможность поставить острые нравственные проблемы, имеющие общечеловеческий смысл. Исследователь О. Е. Воронова подчеркивает, что в есенинском «Пугачёве» «…выявление мифофилософского контекста позволяет глубже раскрыть трагедийное звучание поэмы, обнаружить скрытый, онтологический план переживаемой героем духовной коллизии, глубинные связи произведения с мировой художественной и национально-исторической традициями»³. Пугачёв у Есенина впервые предстает перед читателями в образе бродяги, «странника». На бунт против Екатерины II его подталкивает не личная месть, а сострадание простому народу, живущему на берегах реки Яик. Поэтому образ реки обретает у поэта символический смысл: «Яик, Яик, ты меня звал / Стоном придавленной черни!» (III,7). Бедственное положение народа лаконично характеризует в разговоре с Пугачёвым сторож: «Всех связали, всех вневолили, / С голоду хоть жри железо» (III, 9). Месть подталкивает народ на восстание против тех, «кто грабил и мучил». Поначалу возмездие пугачёвцев воспринимается как Божья кара. По убеждению Пугачёва, праведная месть делает бунт священным делом. Именно поэтому символично набатный колокольный звон ассоциируется с благовестом: «Уже слышится благовест бунтов, / Рев крестьян оглашает зенит» (III, 26). О справедливом возмездии говорят многие герои есенинской трагедии, начиная с Пугачёва. Есенин находит выразительную метафору-символ, которая подчеркивает эту тесную взаимосвязь чувства праведной мести и буйства: «Месть щенками кровавыми щенится. / Кто же скажет, что это свирепствуют / Бродяги и отщепенцы? / Это буйствуют россияне!» (III, 26). Один из пугачёвцев, Торнов, в VI главе восклицает: «Голос гнева, с бедою схожий, / Нас сзывает на страшную месть» (III, 38). Пугачёв стремится внушить своим сподвижникам мысль о том, что бунт против Екатерины имеет характер справедливого возмездия за убийство Петра III, за которого он себя выдает: «Мертвую тень императора» «жестокий поводырь» «ведет на российскую ширь» (III, 24). В символический образ восставшего из гроба мертвеца Есенин вкладывает евангельский смысл. В Откровении Иоанна Богослова об этом сказано так: «и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них; и судим был каждый по делам своим» (Гл. 20. Стих. 13).
Есенин не показывает, как жажда мести, которой охвачены восставшие, воплощается на деле. В его трагедии мы не найдем подробного описания жестоких расправ над дворянами. В связи с этим символический смысл обретает то, что Есенин изображает не жертв пугачёвского бунта, а гибель самих участников восстания, потерпевших под Сарептой поражение: «Мертвые, мертвые, посмотрите, кругом мертвецы» (III, 39). Символические образы восставших из могил мертвецов — это образ из Апокалипсиса, который помогает понять всю глубину трагических событий Пугачёвщины.
В есенинском «Пугачёве» образы нищих также обретают символический смысл. В традициях славянской мифологии предназначенную человеку судьбу могут «открывать, изрекать странники, нищие…, которые в народном сознании воспринимаются как представители иного, потустороннего мира»³. В VI главе «Пугачёва» в монологе Шибаева возникает странный образ ольхи, которая сравнивается с нищим слепым стариком: «Словно слепец, от ватаги своей отстав, / С гнусавой и хриплой дрожью / В рваную шапку вороньего гнезда / Просит она на пропитанье / У проезжих и у прохожих» (III, 35). Есенин подчеркивает, что это «страшное знамение», которое предвещает беду: «Говорят, наступит глад и мор» (III, 35). Пугачёв видит причину измены своих ближайших сподвижников в том, что их «подкупила» «злая и подлая оборванная старуха»: «Это она, она, она, / Разметав свои волосы зарею зыбкой, / Хочет, чтоб сгибла родная страна / Под ее невеселой холодной улыбкой» (III, 49). Можно предположить, что старуха у Есенина символизирует судьбу, из когтистых лап которой трудно вырваться.
Опираясь на традиции славянской мифологии, связанные с представлениями об оборотничестве, Есенин вкладывает особый символический смысл в «звериный» характер пугачёвского бунта. Пугачёв говорит о себе: «Долгие, долгие годы тяжкие года / Я учил в себе разуму зверя… / Знаешь? Люди ведь все со звериной душой, / — Тот медведь, тот лиса, та волчица» (III, 22). Из этой жизненной философии, построенной по принципу «человек человеку — зверь», Пугачёв делает вывод: «Нужно крепкие, крепкие иметь клыки» (III, 22). Здесь Есенин отмечает двойственность характера своего героя. Он пытался избавить от страданий народ, но его бунт привел лишь к новым страшным жертвам. Творогов не случайно сравнивает в финале трагедии Пугачёва с волком: «Слава Богу! Конец его зверской резне, / Конец его злобному волчьему вою» (III, 50). Своей звериной жаждой мщения отличается и другой есенинский герой — каторжник Хлопуша. Он говорит о себе: «Только весь я до самого пупа — / Местью вскормленный бунтовщик» (III, 32). Хлопуша готов обратиться в волка: «Завтра ж ночью я выбегу волком / Человеческое мясо грызть» (III, 32). Изображая пугачёвщину как символический «звериный бунт», Есенин создал в своей трагедии особый евангельский подтекст, отсылающий читателя к поэтике Апокалипсиса.
По убеждению Есенина, главная причина трагедии Пугачёва заключается в том, что он продает душу дьяволу, назвав себя именем императора Петра III. Это решение далось Емельяну нелегко. Его герой искренне признается: «Больно, больно мне быть Петром, / Когда кровь и душа Емельянова» (III, 28). Но свои переживания Пугачёв называет «жалость телячьих нег» и посылает их «к черту». Это символично. Есенин показывает, как демон власти побеждает в человеке Божественное начало и обрекает на гибель его душу.
В первом своем монологе Пугачёв подчеркивает, как ему дороги степные просторы у реки Чаган: «Мне нравится степей твоих медь, / И пропахшая солью почва» (III, 8). Есенин подчеркивает, что «солончаковое место», где разыгрываются ключевые акты пугачёвской трагедии, оказалось роковым для главного героя. Автор вкладывает глубокий символический смысл в реальную деталь. По народным приметам, рассыпанная соль — к ссоре. Есенинскому Пугачёву пришлось «солоно». Его предали самые верные сподвижники, с которыми он делил хлеб-соль. По легенде, «в солонку макал хлеб Иуда на тайной вечере, и в этот момент по руке в него вошел сатана». Поэтому выражение «насолить кому-нибудь» связано в славянской мифологии по своему происхождению «со способами наведения порчи с помощью соли» (С. 364–365). Так начало трагедии перекликается с ее финальной сценой, когда между Пугачёвым и его сподвижниками вспыхивает роковая ссора, которая завершается предательством. Не случайно Хлопуша предрекает, что чернь, которая идет за Пугачёвым, в конце концов его предаст: «Слава ему! Пусть он даже не Петр / Чернь его любит за буйство и удаль» (III, 29). В окончании фразы слышится «Иуда», что обретает глубокий символический смысл. Вначале Пугачёв предает в себе человеческое начало, а потом его предают сподвижники.
В финале трагедии на первый план выходит тема милосердия и сострадания, символично вытесняя тему мщения и возмездия. Н. И. Шубникова-Гусева справедливо отмечает, что «библейский подтекст «Пугачёва» также говорит о том, что поэт внутренне не принимает Войну, бунт и насилие, считая, что они противоречат стремлению каждого человека к жизни и счастью»⁴. Не случайно сподвижник Крямин говорит Пугачёву, выражая «мнение народное»: «Есть у сердца невзгоды и тайный страх / От кровавых раздоров и стонов. / Мы хотели б, как прежде, в родных хуторах / Слушать шум тополей и кленов» (III, 48). Любимые есенинские образы «тополей и кленов» символизируют человеческие ценности, которые были принесены в жертву мести. Обращение Пугачёва к Богу в финале помогает понять основную идею есенинской трагедии, которая тесным образом связана с христианскими ценностями. Пугачёв восклицает: «Боже мой! / Неужели пришла пора? / Неужель под душой так же падаешь, как под ношей?» (III, 51). Есенинский герой обращается к Богу c искренним покаянием, чем и спасает свою грешную душу. Этот финал придает всей трагедии «Пугачёв» глубокий символический смысл.