«Преображение»… Это слово у русского человека издавна ассоциируется с праздником Преображения Господня, одного из главных православных праздников. Во многих словарях оно связано с религией, и корнями уходит в библейские события. Если же рассматривать это слово как процесс, мы увидим, что перед нами разворачивается действие, в результате которого исходное положение или субъект изменятся в качественно лучшую сторону. В здоровом состоянии психики человека преображение — непрерывный и творческий процесс, приносящий «плоды трудов», непростой, но созидательный, от которого, в конечном итоге, становится лучше как субъекту, так и окружающим.
Вот только у поэтов Серебряного века, у тех, кто остался в истории русской литературы под названием «символисты», с окружающими складывались непростые отношения. Поэты данного направления предпочитали экспериментировать со словом через приемы загадки и недосказанности, через уход от «низменной» реальности. Ценность художественного произведения познается по его эмоциональному воздействию, стало быть, основным качеством характера поэта должна быть эмоциональная возбудимость. Другим свойством артистической натуры может быть наличие демонстративных черт характера. Этого добра у героев спектакля в избытке. Действие разворачивается не где-нибудь, а в гостиной дома Валерия Яковлевича Брюсова, кредо которого звучало так: «Чтобы стать поэтом, нужно отказаться от жизни». (Заметим в скобках, что свой отказ он осуществлял весьма специфически.) Остальные тоже хороши: один не признает «низменной» любви, другая — пустила свою жизнь под откос… Окончательно убеждает нас в печальном окончании данной истории вопрос с подвохом, слетающий с губ Маски: «Неужто вы верите в Бога?»… Брюсов энергично мотает головой, а нам уже все ясно: как говорится, «без Бога ни до порога», ничего путного не выйдет из этих страстей и недоразумений.
Спектакль наполнен символами, и это неудивительно: мы же смотрим с высоты сегодняшнего дня на Серебряный век русской поэзии. Центральная антитеза «белое — черное» пугает и завораживает. Трансформация происходит постепенно: в начале спектакля мы видим Нину Петровскую в строгом длинном белом платье, она одета как благонравная институтка, но после «инцидента» с Борисом Бугаевым (впоследствии спрятавшимся за псевдонимом Андрей Белый) ее одежда становится все более открытой. Сперва это просто глубокое декольте и смелый разрез юбки, а дальше — все больше тела, все меньше любви, только мучительная зависимость от всего человеческого: от чувств к Белому, от тяги к Брюсову, от спиртного, от морфия, от невыносимого, но столь привычного богемного образа жизни. Яна Прыжанкова, молодая и чувственная актриса, прекрасно воплотила на сцене три возраста женщины — девичья легкость быстро улетучивается, уступая место манкости зрелой красавицы (как ей идет черный шелк и нитка жемчуга!), которая постепенно теряет свое обаяние. В финале перед нами предстает практически старуха (хотя в реальности ей всего 49 лет), которая передвигается дрожащей походкой, опираясь на тяжелую трость.
Похожая метаморфоза происходит и с Андреем Белым, которого играет Иван Арнгольд. Человек берет себе фамилию «Белый», а сам бросает экзальтированную барышню, после чего та до конца своей жизни «не вылезает» из черных платьев. Читает лекцию о символизме, призывает к «чистой» любви, а сам… В финале танцующий старичок вызывает у зрителей жалость. Не так, совсем не так должна была закончиться эта жизнь…
Знаменитый «выстрел в упор» — один из самых значимых символов постановки. Во-первых, в реальности он случился. Петровская стреляла в молодого поэта-символиста, однако револьвер дал осечку, и поэт остался жив. А во-вторых, именно с этого момента начинает разворачиваться медленное самоубийство Нины, именно тут затягивается тугой узел ее сложных взаимоотношений с Брюсовым. Чулок красавицы — тоже символ. Если в первом действии пропажа легко находится, и сам атрибут гардероба — нейтрально-телесного цвета, то во втором отделении его поиски затягиваются и в итоге заканчиваются ничем. Да и сам непарный чулок — черный и в сеточку, как у распутных женщин. Картина повторяется, и от этого зрителю становится жутковато: при тех же действующих лицах, в той же комнате, она так трансформировалась, что внушает уже не надежду, а тревогу за судьбу Нины и предчувствие ее скорого конца. Страшная трансформация: сперва Петровская была опьянена влюбленностью, во второй же раз — находилась под действием наркотика. Страшно то, что любая история, как сказал классик, имеет свойство повторяться, только первый раз совершается трагедия, а потом — жесткий фарс.
Здесь никто никого не любит по-настоящему, все витают в собственных иллюзиях. Брюсов уверен в том, что он гений, и на протяжении спектакля эта уверенность достигает гротескных размеров. Чего стоит диалог с Маской, в котором тоном заговорщика знаменитый уже тогда поэт признается: «Я задумал великий роман»… Эта сцена кажется комичной, но сколько же в ней гордыни, каким беспомощным перед настоящей жизнью выглядит прославленный литератор… Да и юный Андрей Белый видит себя не только ключевой фигурой символизма, нои родоначальником нового искусства. «Нельзя любить эмблему», — отчитывает молодой человек влюбленную в него Петровскую, и, в общем-то, он прав, вот только после этой пламенной речи поэт сбегает к чужой жене…
Брюсов, которого мастерски сыграл заслуженный артист России Денис Юченков, кажется поначалу добродушным толстячком. Между тем, его слова — форменная мания величия: «Мне достаточно, если обо мне в энциклопедии мировой литературы останется всего два слова: "русский гений"». Еще страшнее то обстоятельство, что Валерий Яковлевич говорит это серьезно, веруя в собственную гениальность, будто в Бога. Марк Розовский намеренно делает фигуру Брюсова комической: не будешь же злиться на полоумного стихоплета… Кстати говоря, режиссер ничего не выдумывает. Основанная на дневниках Ходасевича, постановка близка по сюжету к реальным событиям. Персонажи ведут свою «генеральную линию» в соответствии со своими прототипами. «Брюсов старался окружить себя раболепством — и, увы, находил подходящих людей, — писал Ходасевич. В спектакле это качество характера поэта бросается в глаза с первых минут и вызывает у зрителя сначала оторопь, потом — изумление: как далеко он может зайти в своей гордыне? Оказывается, очень далеко. «Эта бесовка-морфинистка», — так Брюсов (отзывается о Нине, сопровождая реплику презрительным жестом, будто отмахиваясь от назойливой мухи.
Образ Маски — отрицаемая поэтами живая жизнь. Очень впечатляет момент, когда Маска, в роль которой великолепно вжился Станислав Федорчук, читает — вдруг, резко, отрывисто, на контрасте с витиеватыми строками символистов, — «Буревестника» Горького! На протяжении первого действия он пытается вмешаться в происходящее на сцене, изменить судьбу героев к лучшему. Маска едва не кричит: «Почему ни у кого из вас нет детей?.. Завели бы себе кошечку, собачку…». К сожалению, его крики остаются гласом вопиющего в пустыне. Тут все любят только себя, даже не себя настоящих, а лелеют свои представления о себе. У них даже имена «поддельные», сплошь псевдонимы. Брюсов лишает Нину своего имени, переделав в Ренату, да и сам признанный мэтр символистов до того, как стать Валерием, носил вполне приземленное, «деревенское» имя Василий.
Невоплощенное начало, Маска — это материальный мир, от которого бегут символисты. Он умеет сопереживать, ему чужда вся эта игра в оригинальность. Он человечен. Тем печальнее наблюдать его трансформацию: из доброго «приживала», живущего за печкой, — в искусители, в злого духа, предвестника страшных революционных событий.
Режиссер Марк Розовский создал трагикомическую фантазию, щемящий финал которой говорит нам о том, что ценность жизни поэта в стремительно меняющемся мире — почти нулевая. Если, конечно, перед нами не «товарищ Брюсов», который также переживает преображение. Это уже не отгородившийся от мира, витающий в облаках сочинитель, который, обхватив голову руками, в отчаянии повторяет: «Я пропускаю…». Это вполне вписавшийся в новую политическую систему номенклатурщик. А если ты просто женщина, увязшая в любовной зависимости, или артистическая натура, которой тяжело выдерживать жизненные испытания?!. И как пронзительно звучит прощальная фраза Нины: «Прощайте, мой огненный ангел…».
Спектакль провокативен, но без провокаций не сыграешь на зрительских симпатиях. Герои спектакля кажутся свободными и сильными, однако эта свобода мнимая, кажущаяся. Да и сами персонажи — не совсем те, за кого себя выдают. «Я не Брюсов, я призрак Брюсова. Я не Белый, я символ Белого», — предупреждают знаменитые поэты со сцены театра «У Никитских ворот». Реальность и вымысел переплелись в пьесе так тесно, что аж захватывает дух, кажется, что эти весьма оторванные от живой жизни сочинители действительно общались с таинственной Маской…
По окончании спектакля зрителю не дает покоя вопрос: «Зачем это все было?». Эти символисты, от которых не осталось ни детей, ни наследства (кроме творчества), которые так рвались «в космос», они-то для чего остались в истории? Чтобы показать нам, как не надо жить? Что ж, это показано блестяще. Выходит, и название всей постановки — насмешка? Ничего подобного. Просто жизнь реальная была в те годы такой страшной, что уход от нее виделся единственным способом выжить… Окутанные ореолом мистицизма, герои пьесы Марка Розовского напоминают нам, нынешним, из эпохи века Серебряного: жизнь — это чудо, настолько для нас привычное, что мы стремимся обменять ее на славу, успех, богатство и прочие «сокровища» мира сего.
Но иллюзии если и дают счастье, то ненадолго.