Возвращусь неприкаянной в сад,
Надышусь и земным, и родимым.
Окна в доме напротив горят
Огоньком, для кого-то незримым.
Откликаются болью земной,
Спелым яблоком летнего сада —
Запоздалой извечной виной
В августовскую ночь звездопада.

…Я не в силах вернуть —
Вы ушли навсегда.
Не изменит свой путь
В чёрном небе звезда…
Больше не обнимать,
Не дарить мне рассвет.
Как без вас мне дышать
Это множество лет?!
Лишь беззвучно стонать…
Дни мои — пустоцвет.
Где мне воздух искать,
Если воздуха нет?!

Проснись, мой сад, из памяти воскресни,
Дорогою, длиною в жизнь, прими.
Сплети из яблонь кружевные песни
И ветками объятия сомкни.
Вернись пыльцой, медовой негой в улей,
Жужжаньем пчёл, сплетением в семью.
Безмолвным, жарко дышащим июлем
Не будь загублен глупо на корню.
Вернись, мой сад, осенним листопадом
И яблоком с тобою пополам.
Дождливым ветром, утренней прохладой…
За взгляд один я многое отдам.

Горчит июль — и солнцем, и дождями,
Прошитый датами. И ими разделён.
И плещется тревожно голубями
Вечерний воздух тающих времён.
И рвётся полог синего безбрежья,
И хрупкий свет ничем не удержать.
Слова и лица тают неизбежно,
И снова память не даёт дышать.

На грани сентября и октября,
Когда листва с деревьев облетает,
Рубинами на солнышке горя,
Рябиновые кисти оживают.
Горят костры, и стелется дымок,
И, кажется, прощание настало.
И неба взгляд отчаянно-глубок
И облаками в озеро упало.
Не взять печаль, не выплеснуть в окно.
И ветром не собрать сухие листья.
Рябиновое красное вино
Горчит, в бокале осени искрится.

Когда стрекозы расправляют крылья —
Рассветный час уже неотвратим
Над вечным садом. Вечным и немым.
И имена в нём прорастают былью.

И сквозь прозрачность крыл яснее вижу
Непрочность жизни краткой на земле
И то, что спрятано в кромешной мгле.
Иные имена к себе приближу.

Рассыплются небесной звёздной пылью —
Не удержать ни светом, ни теплом,
Когда алеет небо за окном,
Когда стрекозы расправляют крылья.

И снова сад проснулся на рассвете,
Затрепетали крылышки стрекоз.
И словно ветер — сладкий, тёплый ветер,
Вдруг закружив, под небеса вознёс.

Блеснут на солнце крылья слюдяные,
И мир на миг покажется другим.
Я вспомню дни — прошедшие, иные,
Когда весь сад казался обжитым.

И лишь в полёте стрекозином спешном
Над суетой проснувшегося дня
Вернутся имена, что неизбежно
Горели болью в сердце у меня.

Что ж ты кружишься над палисадом,
Цвет серебряный в крылья вобрав,
Над уснувшим навек моим садом —
Неустанно, маняще, стремглав…

О, тебе ли не знать все печали —
Приближается век холодов.
Дерева всё чернеют, качаясь,
Словно люди на гребне веков.

И тебе ли не знать, что молчание
Не разбудишь ты трепетом крыл.
Словно вечное ожидание,
Ведь мой сад ничего не забыл.

Серебром слюдяным на прощание
Одари — и крылом помаши.
Вьётся в воздухе, вьётся молчание
Стрекозиной летящей души.

Словно бусины нанизаны на нитку —
ягод чёрных россыпи лесные.
Кто-то стукнул в детскую калитку,
и заныли струны потайные:
пламенел закат за лесом на опушке,
иглами вонзались комары и мошки.
Мы года считали за кукушкой,
маму поджидая у окошка.
И с корзиной, полною черники
(как же сил хватало на такое?),
на крылечке с солнечными бликами
сядем развесёлою гурьбою.
Перепачканы черникою изрядно.
— Ешьте, ешьте, ешьте до отвала!
Всё прошло, исчезло безвозвратно…

…Я чернику маме покупала.

Тепло обнимает мягкими лапами кот.
Всё топчется, муркает — служба несётся исправно.
А я вспоминаю, как строили маленький плот,
Конфету в кармане твоём, что нашла случайно.
Я помню — мне было с тобой так спокойно, тепло:
В январскую стынь грел мне заледенелые пальцы,
Смеялся задорно и всё говорил: «Истекло
Время прогулки. Не спорь.
                                    Я здесь для тебя — начальство».
А сердце-ледышку сумеет ли кот отогреть
Сквозь годы мои и все горести целого света?
Я не хочу примерять к тебе страшное — «смерть»,
В кармане опять нащупываю конфету.
И это — привет, словно голос твой издалека.
Обёрткой шурша и пытаясь забыть неизбежность,
Я чувствую — папа, это твоя рука
Мне сердце-ледышку растопит и впустит нежность.

Из-под руки метельной ночью
смотреть в окно, искать, где ты.
Мерцанье звёздное воочию
в плену безмолвной маеты…
Не украдёшь, не прикоснёшься,
и станет сердце ледником,
когда случайно оглянёшься,
прошепчешь про любовь... о ком?
И сквозь метели-расстоянья,
далёких рук храня тепло,
назначить новое свиданье
сквозь отмерцавшее стекло.

Январь рассыпается звёздами,
Сугробы дрожат на ветру.
Летят одинокие розвальни
Сквозь снег и мороз поутру.
Я вижу картинку из прошлого:
«Ямщик, не гони лошадей!».
Дорога давно запорошена
К любимой далёкой твоей.
И вскружится песня печальная,
И молча на снег упадёт.
Затихнут слова от отчаянья,
А снег всё идёт и идёт.
Всё дальше и дальше по времени,
А скорость быстрей и быстрей.
В другом, не земном, измерении
Прижмусь… Ты меня отогрей.

Растаял дымкой. А вернёшься светом,
Не жгучим холодом, а жарким летом.
Рукой дотронуться я не сумею —
Не оттого ли губы занемеют
Горячим летом?
А поутру ворвёшься в память ветром.
Слезами растревожить не посмею,
Найду слова, которыми согрею.
Вернись же светом.
Ты не со мной давно. Далёко где-то,
Курчавым облаком тепло одетый.
Я верю — будет наша встреча, верю.
Найду тебя я за небесной дверью!
Ты присылай мне весточки-приметы.
Я встречу светом.

Встрепенётся снегирь от мороза трескучего,
красным яблоком вспыхнет на жгучем снегу.
Подзамёрзшей рукой разведу в небе тучи я —
словно солнышко выйдет на том берегу,
где лыжня рассекает пол-леса, пол-просеки,
лапы елей мохнатых, как сказочный зверь.
И минутка из детства простоволосого
на ладони растает снежинкой потерь.

Из осени да в зиму —
Печаль почти светла.
Под яблоней — корзина,
Рассыпана листва.
И в руки не даются
Ни яблоко, ни свет.
От ветра ветки гнутся,
И солнце на просвет —
Глядеть — не наглядеться…
И, в памяти храня,
Тем яблоком согреться
Зимой, как от огня.

Открыл мне буквы, словно города,
Миры чертил на карте и на небе.
Колёсами стучали поезда,
И бледный след беды страданьем не был.

И зыбок мост — отсюда и туда,
И мама мыла раму у окошка.
Я знала, это навсегда —
Цветы, любовь и ласковая кошка.

Растерян переменами времён,
Ты сжёг себя, меня оберегая.
Незнанием и знанием казнён,
Не веря в ад, не веря в силу рая.

Всё шире мост отсюда и туда,
И мне рукой подать лишь
До тебя…

С каждым годом вопросов всё больше,
Что могла бы тебе задать.
Но, видимо, воля Божья...
Божья во всём благодать.
Разделить. Кого-то забрать себе,
Другой останется на земле
Грешить от отчаяния, одиночества,
Выискивать трещины на стекле.
Даже если не хочется,
А хочется только к тебе…
Ты слышишь меня? Я думаю, да.
Где-то рядом беда.
И вина бродит улочками одна.
Воздух августа изо льда.
Столько лет болит тишина.
Сквозь неё не пробьётся ни звук
И ни твой ответ.
Это вопросы разлук, прожитых лет,
Сомкнутых век
Роятся пчёлами,
словно в саду,
Никуда от них не уйду,
Не уврачую, не сберегу,
Руками не возьмёшь голыми
На нашем, не твоём, берегу.

Вереницей лето, осень, вёсны,
Лишь зима задумчиво длинна.
Как же ночи и грустны, и звёздны,
Паутиной вьётся тишина…

Заплести бы косы золотые,
Да уже зима белее льна.
Слёзы по щеке ползут скупые —
Будет ли ещё моя весна?

Радостью взовьётся ли сердечко,
Вспыхнет ли рябиной на кусте?
Тают годы, тают, тают свечкой —
Тёплый след на жизненном холсте.

В тишине колыбель раскачается —
Светлой памятью заговорит.
День за днём в паутину сплетается
Из твоих нерушимых молитв.

Коль печаль захлестнула да с бедами:
Ни бежать, ни взлететь, ни вздохнуть —
Ты одна только знаешь и ведаешь
Слово тайное к жизни вернуть.

Коли радость, раздолье, забава ли,
С краю ты — ни слышна, ни видна…
Мама, мама… о, как я, неправая,
Буду снова тобой прощена?

Жизнь шальная, крутые излучины —
Нет ни слова упрёка вослед.
Я всей жизнью твоею научена
Раздавать людям радость и свет.

Когда земля рождает новый день
и щедро насыпает в руки утро,
нечаянно заденет неба тень —
усталость лишь на миг сиюминутна.
И шорох ангела присутствием своим
сплетает воедино ожиданье
всех месяцев. И ты незнанием томим,
кто явится на первое свиданье.
О, чудо... что так неусыпно ждал,
надежду взращивал на новое дыханье
и светлым именем вживую нарекал
из таинства рождённое созданье.

И вновь сентябрь листвою золотится,
И утром тишина звенит окрест.
Взлететь до синевы счастливой птицей —
Пусть счастьем плачет и звучит оркестр.
И тёплым шорохом бегут, бегут минуты,
Осенним солнцем согреваясь впрок.
И ветер вдруг становится попутным —
Лети, лети, мой золотой листок!
Росток любви — осенней, неподкупной,
Когда дожди и беды нипочём…
Осенний лист. И золотой, и хрупкий —
Летит, летит счастливым сентябрём.

Километры дорог от меня до тебя —
Километры от осени к осени.
И лететь, и лететь почтарям-голубям
Над осенней багряною россыпью.
И на крыльях своих до тебя донести
Радость встречи и горечь прощания.
Не журя, не браня и сберечь, и спасти —
Сердцу матери нет расстояния.
Почтарям-голубям нашепчу я вослед
Обереги-молитвы заветные,
Чтобы в осени тихо любовью согреть
Неприметною.

Звёзды осенние, звёзды сентябрьские
В чёрном полотнище неба ютятся.
Свет, в окружении лунном, вскарабкался
От фонаря за окном панибратски —
Ветром раскачанный, поднятый осенью,
В звёздную пыль превратившийся ночью,
А на рассвете мелодией-россыпью
В руки вернулся однажды — сыночком.

Веткой берёзовой, веткой сосновой,
Веткой, отломленной не до основы.
Раной залеченной, раной сквозной,
Снегом, слепящим своей белизной.
Тёплым дыханием, грустью осенней,
В боли и радости вечным спасением.
В правде и лжи спасением вечным,
Ночью безлунной и бесконечной.
Сердцем моим, каждой клеткой моею —
Сын для меня.

Листик в руки поймаешь октябрьский —
Он слезинкой блеснёт на руке.
Все мечты и надежды собравший,
Хрупким тельцем прижмётся к тебе.
И его не отпустишь, не бросишь,
В сердце именем он прорастёт.
Только верою истинной просишь:
Пусть живёт! Пусть живёт! Пусть живет!
И тепло по ладони польётся —
В капле росной сердечко стучит.
Дочка маме сейчас улыбнётся —
Силой веры, надежды, молитв.

Солнца лучик оконца коснётся,
По подушке несмело взбежит.
Знаю, знаю, сейчас улыбнёшься:
Видишь, Злата твой сон сторожит.
Зайчик солнечный будет в подмогу,
Пощекочет и щеки, и нос.
Он покажет из солнца дорогу
Там, где облачко ярких стрекоз.
Слюдяные расправлены крылья.
Мамы знают — у каждой свой цвет.
Платья-крылышки каждая шила,
Вышивала любовь и рассвет.
На ладошки присядет стрекозка —
Счастье мамы, любовь и покой…
Тишина пред картиной неброской —
Светлой радости, мирной, земной.

Приходит время передать свои сады.
Кому доверить имена печали?
Запретные и сладкие плоды,
Жужжанье пчёл весеннее, венчальное?
Чьё сердце прикоснётся к Именам,
Разгладит лист и ветку не отломит?
И вопреки разгульным временам
Удержит сад на мёрзнущих ладонях.

Что бы ни говорила —
Имя твоё проступает,
Что бы ни утаила —
Печаль по воде плывёт.
Боже, что сотворила,
Будущего не зная,
Боже, за что такая
В оковы вина берёт?

Рек иссыхает русло,
Жизнь ничего не значит —
Не донести мне груза,
Покаюсь и не согрешу.
Будет тяжко и грустно,
Вспыхнет закат горячий.
Боже, уже не плачу,
За имя — ты знаешь — прошу.

Твоим садам расти ещё, цвести,
С жужжаньем пчёл поутру пробуждаться.
И ароматом яблочным в горсти
Всю зиму, лето вспоминая, согреваться.
Не торопи цветенье и плоды —
Для каждого своя минута жизни.
И в сердце сохрани свои сады,
Они взрастили свет Имён
родных и ближних.

Пламя дрожит и крылом мотылька
Переплавляется в воск.
Снова подходит декабрьская мгла,
Следом казнящий мороз.
Господи, выслушай, не отвернись —
Будет молитвой храним.
Просто ладонью к нему прикоснись —
Благословеньем своим!

Иди за мной. Услышишь шум берёз,
Дождя и снега, первых майских гроз.
Иди, не бойся. Долгим будет путь…
О, как надежду в сердце мне вернуть?
Шагов не слышно. Мгла закрыла свет,
Но день за днём ты не сдавался, нет.
Улыбкой бился против боли и беды,
И расцветали хрупкие сады —
Сады надежды, веры и шагов,
Ты закалялся, боль и страх переборов.
Вот журавли опять уже на юг…
Вот новый год. И завыванье вьюг…
Но каждый день все долгих десять лет:
— Иди за мной. Оставь свой робкий след.
И ты мужал, и был сильней меня,
Горел желаньем горячей огня.
И победил. И вот твой пьедестал!
— Я ноги чувствую, — ты прошептал.

В землю врастает сосна корневищем,
небо высокое крону качает.
Что в тишине этой сказочной ищешь?
Холодом дышит зима и печалит.
Бренное тело с живым и незримым
сшиты. И, кажется, неразлучимы.
В снежных оковах земные руины,
в небе плывут облака-пилигримы.
Призрачно светел покой мирозданья.
Корни и ветви — единое целое.
Вечны метания, вечны скитанья —
тенью ложатся на снежное, белое…

У каждого свой вечный, райский сад —
В нём память корни укрепляет глубже.
Сад встретит стражем у законных врат,
Моею лёгкой поступью разбужен.
Поговорим о холоде земном,
О неприкаянности в лунном свете,
О том, что шепчешь под моим окном,
И о любви, которой ты свидетель.
Пройду незримой вечною тропой…
Сплетеньем веток укрепи, как прежде.
За каждой изболевшей пустотой
На встречу снова подари надежду.

В старом доме скрипят половицы,
И в лампадке трепещет огонь —
Всё настойчивей прошлое снится,
Не хочу отпускать я ладонь…
Вкус малины и хлеба из печки,
Запах трав на угоре крутом,
Куст рябины, огарок от свечки —
Всё вместила родная ладонь.
Я приеду в деревню, и знаю —
Будет горестно мне уезжать.
Постою на тропинке босая,
Чтобы силу земную мне взять.
Помолюсь о тебе неумело...
Помолившись, я слёзы утру
И скажу, что сказать не успела,
Замерзая душой на ветру…

Руки мозолисты, пальцы уставшие,
Лунные блики в окне.
Времечко, время вьётся пожарищем —
Тени по чёрной стене.
Ноченька длинная, песнь заунывная
Нежно качает детей.
Сколки чуть видимы, ниточка дивная —
Сердцем её обогрей.
Словно сосульки хрустально-весенние,
В пальцах коклюшки звенят.
Утро бессонное — день воскресения —
Птиц кружевных белый ряд.

Руки взлетают над сколками птицей,
Звон — ручейком серебристым.
Белою лебедью нитка струится,
Ветром несомая быстрым.
Яркой метелицей, белым сиянием —
Вмиг рукотворная свежесть.
В ней и любовь, и печаль-покаяние,
Сердцем сплетённая нежность.

Белоснежной птицей сон взвивается,
И морозной лунною волной
Ноты собираются в мозаику
Нежности извечной неземной.
Крылья птицы бьются в снежной замяти,
Музыка — бушующий простор.
Бабушка вернулась белой памятью,
Выплетая ласковый узор.
Звон коклюшек, словно звёзд падение.
Снится мне хрустальный перезвон.
На одно — лишь на одно мгновение
На плечо опустится ладонь.
И, её теплом всегда хранимая,
Кружевной лелею палантин...
Птиц небесных ниточка незримая,
Сокровенных памятных глубин.

Чашка чайная на столе —
Майский сад несмотря на январь.
Чай покрепче, покрепче налей,
Пусть играет оттенком янтарь.

Сколько боли вместит вода?
Сколько радости выплеснет вдруг?
От войны не оставить следа
невозможно. Горечь разлук

тихим паром, да струйкой дымка
Растревожит и вдаль унесёт.
Снова в небе плывут облака,
В майский сад снова память вернёт.

Чашка чайная. Яблони цвет.
Не ушла в забытье война.
Если в сердце остался след —
Живы в памяти Имена.

Наступит ночь. Собой укроет землю.
Мерцанье звёзд. Луна горит, не дремлет.
Нет сил найти пристанище-приют,
Где птицы на деревьях гнёзда вьют.

Нет тишины. Ни здесь, ни там — нигде.
И кони стонут голосом людей,
И кони ржут от боли и беды.
И просят пить воды.

Вы потерпите. Всё как у людей,
Но не привыкнуть к смерти лошадей.
И снова ночь. И снова на посту.
Лететь во весь опор вам не одну версту.

И гладит доктор гриву у коня.
Я вылечу. Ты не вини меня.
По силам вам все тяготы дорог,
Всех фронтовых препятствий и тревог.

И снова ночь. И звёзд паденья миг,
А конь с надеждой к доктору приник.

Тонкой мережкою рябь по воде
Кружевом пенится, берег лаская,
Словно строкою по белой судьбе
Пишет — живая, живая, живая.
Или на камень взбегает волной,
И хрусталём рассыпаются капли,
Словно извечной своей немотой
Вскружит и ветром летящим подхватит.
Облаком нежным из волн до небес,
Птицей свободной взметнуться — и к свету!
Самой красивой из юных невест —
Пусть вопреки клевете и навету.
Чистой волной кружевных берегов
Боль и печаль незаметно смывая,
Тонкой мережкою ласковых слов
Кружево пишет — живая, живая...

Ты слышал песни вереса ночные?
Коклюшки выплетают кружева.
И с перестуком нежным рассыпные,
И музыка летящая жива.
Нанизаны на нитку ноты-капли,
И перезвон коклюшек в тишине.
А утром белым чистым светом скатерти
Подобны нежной перламутровой волне.
И, словно птица выпорхнет в печали,
Рассвет разбудит скрипкой, чуть дыша,
Волной накроет сладостной венчальною —
Закружит кружево снежинок не спеша.
И лебедь белоснежный словно в сказке,
И светом вечным полнит небеса:
Их кружевница выплетает ласково,
Всем сердцем музыку из кружев вознося...

Давно оплаканы Степан и Александра,
Елизавета, Павел, Николай…
Но в сне моём, пожалуйста, не раньте,
Когда до вас дотронусь невзначай.
И бьётся птица вещая в окошко,
Как сон и явь во времени ином,
Всё ластится к ногам и трётся кошка.
И мы с тобой молчим. Но каждый о своём.
Где тот волшебный мир — через стекло сиянье,
Где покаянья дух и ангел во плоти?
Лампадки старенькой нетлеюще мерцанье,
Икона бабушки. А жизни всей — в горсти.
Я жалюсь птицей сирой. И жмусь к теплу и свету.
И прошлое жалей иль не жалей…
Но нет во мне Имён — роднее, ближе нету,
Чем имена на крыльях журавлей.

Останется ли сад наш на земле?
Или забвение да чёрный пепел?..
Раскаяться в осенней сизой мгле,
Но будет ли услышан детский лепет?
Иль ветви лишь укором прорастут
В немом саду тревожном, молчаливом,
И снова в полночь ветром обожгут,
И листья раскидают над обрывом?

Восстань, мой сад, наперекор и  вопреки —
Из веры, и тепла, и состраданья,
Из полноводной радостной реки,
Из одного извечного желанья.

Яблоки спелые сброшены веткой уставшей,
И шиповник зарделся, краснея, глядит на меня.
Мне дары ни к чему. Ты прими опоздавшую
В тот далёкий, ушедший сентябрь, не браня, не виня.
Просто молча прими. Я без слова, без имени
Прислоняюсь к тебе, отпускаю, что цепко держу.
Будут сумерки вечными красками, синими-синими,
Рисовать тени счастья, манить и манить к миражу.
И забытый мой свет за спиною расправится крыльями,
Словно небо и сад — там, где яблоки молча лежат, —
Именами из вечности незабываемо вспыхнули.
Я их в руки возьму. Только руки от боли дрожат.