Екатерина Яковлева
Кровослияние с Тьмой
Москва, Издательство Евгения Степанова, издательство «Клуб печати», 2026
Грозно звучит, страшно, несколько эксцентрично: «Кровослияние с Тьмой»…
Готика мерцает на заднем плане обложки, но книга под таким названием, вышедшая в Москве и исполненная музыкально Екатериной Яковлевой, столь своеобразно трактует вопросы бытия и смерти, что мрачность оказывается оправданной — живем, увы, на ощупь, не представляя завтрашнего дня, и поэт, предпринимающий поэтические исследования действительности, имеет право на словесные волокна подобной мрачности.
Оптимизм частенько отдает пошловатой розовощекостью, поэтому:
Готика мерцает на заднем плане обложки, но книга под таким названием, вышедшая в Москве и исполненная музыкально Екатериной Яковлевой, столь своеобразно трактует вопросы бытия и смерти, что мрачность оказывается оправданной — живем, увы, на ощупь, не представляя завтрашнего дня, и поэт, предпринимающий поэтические исследования действительности, имеет право на словесные волокна подобной мрачности.
Оптимизм частенько отдает пошловатой розовощекостью, поэтому:
Я вижу Тьму перед глазами,
Едва очнувшись ото сна,
Одна… и комната пуста,
Она с нездешними чертами.
Туманный мрак приподнимает
Прозрачно-пепельный покров
На стыке призрачных миров
В знакомо-незнакомом крае.
Едва очнувшись ото сна,
Одна… и комната пуста,
Она с нездешними чертами.
Туманный мрак приподнимает
Прозрачно-пепельный покров
На стыке призрачных миров
В знакомо-незнакомом крае.
Поэзия Яковлевой красива.
Она обволакивает, чарует, питаясь соками Серебряного века, волнует мистической составляющей.
Запредельностью ощущений.
Эта поэзия как стык миров, непременно призрачных, сны словно проступают из небытия — как знать: не есть ли они двери в потустороннее?
«Кровавый Ангел» проявляется так:
Она обволакивает, чарует, питаясь соками Серебряного века, волнует мистической составляющей.
Запредельностью ощущений.
Эта поэзия как стык миров, непременно призрачных, сны словно проступают из небытия — как знать: не есть ли они двери в потустороннее?
«Кровавый Ангел» проявляется так:
Закрой ладонями мои глаза,
Пускай твои пылающие руки
Замрут на миг, слепящий свет гася…
В любви — как в лихорадочном недуге.
На бледной коже воскресает цвет,
Скользи по моему лицу неспешно,
Кровавых пальцев оставляя след,
Тягучий, с терпким запахом черешни.
Пускай твои пылающие руки
Замрут на миг, слепящий свет гася…
В любви — как в лихорадочном недуге.
На бледной коже воскресает цвет,
Скользи по моему лицу неспешно,
Кровавых пальцев оставляя след,
Тягучий, с терпким запахом черешни.
Образная жесткость словно разбавляется «терпким запахом черешни» — вот уж и не страшно: плоды земные, ягоды, наполненные сластью, столь противоречат всякой запредельности.
…Люди боятся смерти: страх, отравляющий жизнь, победить сложно. Поэт, запуская в ноосферу стихотворение «Звезда смерти» (им заканчивается сборник), словно заговорить ее стремится и пытается выяснить корневую суть непостижимого умом явления:
…Люди боятся смерти: страх, отравляющий жизнь, победить сложно. Поэт, запуская в ноосферу стихотворение «Звезда смерти» (им заканчивается сборник), словно заговорить ее стремится и пытается выяснить корневую суть непостижимого умом явления:
Свети, Звезда Прощальная, свети,
Они уже готовятся в дорогу,
И проведи по легкому пути
Сквозь беспросветность — от Конца к Истоку.
К сиянью твоему обращена
Прозрачность лиц, питающих надежду,
Их провожаешь только ты одна,
А эта ночь особенно темна,
Чтоб ненароком потеряться «между».
Они уже готовятся в дорогу,
И проведи по легкому пути
Сквозь беспросветность — от Конца к Истоку.
К сиянью твоему обращена
Прозрачность лиц, питающих надежду,
Их провожаешь только ты одна,
А эта ночь особенно темна,
Чтоб ненароком потеряться «между».
Все открыто: безвестность грядущего посмертья словно мерцает прозрачностью готических огней.
Много о смерти — то трепетно, зыбко, то… обращение впрямую:
Много о смерти — то трепетно, зыбко, то… обращение впрямую:
Возьми меня за руку. Медленно
Холодные пальцы сомкни,
Ведь все ненадолго, все временно?
Я сделаю шаг неуверенно,
В твоей оставаясь тени.
Холодные пальцы сомкни,
Ведь все ненадолго, все временно?
Я сделаю шаг неуверенно,
В твоей оставаясь тени.
Пейзажи, представляемые Екатериной Яковлевой, колоритны: в них можно войти, используя двери страниц:
В зарослях засохших дремлет дом, —
Ветхость, изводимая мигренью,
Он из-за кустов следит тайком,
На ветру поскрипывая дверью.
Ветхость, изводимая мигренью,
Он из-за кустов следит тайком,
На ветру поскрипывая дверью.
«Кипарис», встроенный в небо, становящийся полноправным персонажем поэзии поэта, живописуется сочно, яркими — даже ярыми! — красками:
На пустыре под небом серебристым,
Могучим телом устремляясь ввысь,
Фигуру облачив в покров ветвистый,
Раскинулся плакучий кипарис.
Его кружили в вихре ураганы,
И жало молний проникало в плоть,
Обугленной змеей петляют шрамы,
Но крепкий ствол не просто расколоть.
Могучим телом устремляясь ввысь,
Фигуру облачив в покров ветвистый,
Раскинулся плакучий кипарис.
Его кружили в вихре ураганы,
И жало молний проникало в плоть,
Обугленной змеей петляют шрамы,
Но крепкий ствол не просто расколоть.
Его стойкость — светового плана, такая необходима человеку, чтобы выжить, и не просто выжить — не расчеловечиться в мире, все более и более склоняющим к этому.
Есть в поэзии Яковлевой нечто от витражей: разноцветно просвеченное словесное стекло:
Есть в поэзии Яковлевой нечто от витражей: разноцветно просвеченное словесное стекло:
Еще осталось что-то в глубине,
Еще не добралась анестезия,
Обрывки боли корчатся на дне…
Тот поцелуй спасительный — мессия.
Зачем ты так жестоко наблюдал?
Зачем так долго ожидал мгновенья,
Когда агонию плеснут в бокал…
Тот поцелуй — молитва избавленья.
Еще не добралась анестезия,
Обрывки боли корчатся на дне…
Тот поцелуй спасительный — мессия.
Зачем ты так жестоко наблюдал?
Зачем так долго ожидал мгновенья,
Когда агонию плеснут в бокал…
Тот поцелуй — молитва избавленья.
Сложно организованная жизнь подразумевает онтологию ощущений, в сложности не уступающих ей…
Поэт — всегда от света, и к свету же устремляются его стихи.
Сквозь смерти и мрачность, сквозь жесткую образность Екатерины Яковлевой лучевидно проходят золотистые лучи, они вспыхивают в читательской душе; и книга оставляет хорошее послевкусие, стихи требуют возвращения к себе, вчитывания, постижения непостижимого…
Поэт — всегда от света, и к свету же устремляются его стихи.
Сквозь смерти и мрачность, сквозь жесткую образность Екатерины Яковлевой лучевидно проходят золотистые лучи, они вспыхивают в читательской душе; и книга оставляет хорошее послевкусие, стихи требуют возвращения к себе, вчитывания, постижения непостижимого…
Александр БАЛТИН
