они рождаются
в мохнатых акварельных ручьях
текущих из отверстий пустой архитектуры
раковины незамеченного

как оранжевая рябь
и белые крылья
протопившие силуэты хрущевских построек –

внутрь себя
в плотницкие руки заката

с младенческими головами в одуванчиковых нимбах –

пасынки на стебле
оборотного взгляда

здесь затворился август постигая
семь свободных искусств:
течение ветвление отражение растворение
                                    обмеление отворение тление
освятив сорные травы роями кровей
поклонения малого –

в молельном доме детства
впервые увидевшего петроглиф грозового нерва
в рассыпанной бижутерии запоминаемого –

с репьем поцелуя в ночи волос
лежать на полатях смертного
считая тщетные завязи света
в щелистом потолке
пока не зарастут веки
и не проступит
облик

что побуждает впадать в явь
эти потоки
~
парусиновая дрожь камыша
стопы рыбачьих туманов
на ощупь стирают пляшущий ил
со щек
растущей деснами листьев
в копях цветения белладонны
~
роса
заполняет глазные ниши
храма лица
и луча

пауки зрения сплели
вольфрамовый свет на стальной ветви
в доме
состаренном тлеющими токами дыхания –

так умирали пращуры
засушливым летом –

полевые мыши перешептывались на арамейском языке
водили хоровод в позолоченных травах
вокруг яблони жажды

чехарда солнц
в листве каркающих акаций

смерть в саду
выщипывает из трещин стиральной доски
набившуюся траву
детский смех насекомых
треск рушащейся кровли

из выдавленных окон
бродячий жасминовый куст
побагровевшими цветами
смотрит в неслышную воду созвездий

подобно гнезду неведомой птицы
в резиновой полусфере лопнувшего мяча

блаженство неизреченного
в прокрустовом лете
обнаруживает смертность пространства –

еще теплая скорлупа

лезвие-махаон