Евгений Степанов — прозаик, эссеист, поэт. Родился в 1964 году в Москве. Окончил факультет иностранных языков Тамбовского педагогического института и аспирантуру МГУ им. М. В. Ломоносова. Кандидат филологических наук. Печатается с 1981 года. Рассказы, повести, эссе и романы печатались в журналах «Звезда», «Нева», «Знамя», «Наш современник», «День и Ночь», «Крещатик», «Литературный Азербайджан», «Нижний Новгород», «Зинзивер», «Дети Ра», «Футурум АРТ», в «Литературной газете», в газете «Континент» (Чикаго), в коллективном сборнике издательства «Эксмо». Лауреат премии имени А. Дельвига «Литературной газеты» и премии журнала «Нева». Руководитель Союза писателей ХХI века и издательства «Вест-Консалтинг». Автор нескольких книг. Живет в поселке Быково (Московская область).

В советское время я работал в центре Москвы в музее писателя Николая Островского  – на улице Горького, дом 14, теперь это Тверская. У нас,  научных сотрудников, по сути, обычных экскурсоводов, была огромная светлая комната на четырех человек, где мы находились в то время, когда не проводили экскурсии. Коллектив был интересный: три мужчины (от двадцати трех до тридцати семи лет) и двадцатипятилетняя женщина. Один потом, после перестройки, стал священником, другая – веб-дизайнером, третий ушел в пиар, а я основал издательство.
Работали мы тогда, в восьмидесятые годы прошлого века,  примерно один час в день, все остальное время было реально свободным. Кто-то писал рассказы и стихи, кто-то болтал на всевозможные темы по служебному телефону, кто-то перепечатывал на электрической печатной машинке самиздатовскую эротическую «Ветку персика»... Короче, никто себя не переутруждал. Зарплата у нас была по 170 рублей, что вполне  хватало на то, чтобы заплатить за квартиру (коммуналка), купить еды, проездной на месяц и даже немного отложить. Государство тогда заботилось о людях.
И вот прошло более тридцати лет.
У меня сейчас опять офис на Тверской, но гораздо меньше – всего десять квадратных метров, за который я плачу по безналичному расчету 23 тысячи рублей в месяц. Мы там сидим втроем с моей сотрудницей-верстальщицей Ириной и менеджером по распространению книг Андреем. Я вкалываю с утра до ночи, выпуская в год десятки наименований книг, журналы, газеты…
Мне приходится быть и журналистом, и редактором, и корректором, и финансовым директором, и грузчиком-экспедитором, и рекламистом-пиарщиком… Ирина и Андрей мне во всем помогают.
Вся моя бурная деятельность не приносит большой прибыли. Мне опять, как раньше, хватает только на еду, проездной и на оплату коммуналки. Только эксплуатация труда стала совсем другой – реально капиталистической, беспощадной. По телефону теперь на отвлеченные темы не поболтаешь, рассказы и стихи в рабочее время не попишешь. Сейчас задача одна – выжить, прокормиться, выплатить людям зарплату (а у меня еще на удаленке три человека работают в штате), заплатить за аренду офиса, налоги и т. д.
Когда началась ковидная пандемия, я заболел, вызвал скорую помощь, меня, жителя Подмосковья,  привезли в Раменскую районную больницу,  КТ выявило поражение легких. Неделю меня лечили в больнице. Не буду об этом долго распространяться, это тема отдельного рассказа. Скажу только, что  вылечили; врачи, медсестры и медбратья, низкий им поклон, вытащили меня с того света. Но вот когда меня выписали, никто ни разу не позвонил, не поинтересовался, как я себя чувствую, как проходит постковидный синдром  (а ведь он проходит очень тяжело). Времена теперь другие. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих.
…Я по-прежнему приходил на работу и хватался практически за любой заказ. Если человек мог оплатить тираж своей книги, то я брался ее издать. Редактировал, вносил правки и выпускал в свет.
В советское время такое, конечно,  было невозможно. Явных графоманов все-таки не печатали.
Конечно, я выпустил немало и достойных книг, но – буду честен хотя бы перед самим собой – много напечатал и всяческой муры.
Мучаясь, коря себя, я все-таки как-то притерпелся к новой реальности. И хорошо усвоил основное правило капитализма: клиент всегда прав.
Однажды ко мне –  довольно-таки неожиданно, без приглашения  –  пожаловали два необычных гостя.
–  Здравствуйте, – сказал худой харизматичный мужчина лет пятидесяти пяти, – меня зовут Анатолий Филиппович. – Я бы хотел напечатать свое стихотворение у вас в литературном журнале.
На меня смотрели пронзительные жесткие глаза, похожие на отбойные молотки, на руках у автора красовались выразительные лагерные наколки. Сомнений в том, что передо мной человек из мест не столь отдаленных, не возникло.
Рядом с Анатолием Филипповичем стоял огромный бугай лет тридцати, тоже в наколках.
Увидев, в какой маленькой и тесной  комнатенке, заставленной  книгами, мы сидим, они предложили поговорить в близлежащем ресторане «Ливанец».
Я сказал, что это лишнее;  здесь, в здании,  есть общая переговорная комната, где можно побеседовать.
Они согласились.
Потом между нами состоялся любопытный диалог, в котором колоритные гости, как ни странно, не употребляли фени, разве что иногда проскальзывали блатные словечки.
–  Не буду скрывать, –  сказал Анатолий Филиппович, –  мы навели справки о вашем журнале поэзии «Дети Ра». Общественность о нем хорошо отзывается. Мне сказали, что еще был хороший журнал «Арион», но он закрылся. Я написал по ходу всего несколько стихотворений. Думаю, что одно из них может вас заинтересовать. Я двадцать пять лет провел вдалеке от обычной среды обитания, наверное, таких стихов вам раньше не предлагали.
Я не растерялся:
–  Покажите мне это стихотворение прямо сейчас, я тут же, при Вас, прочту. Если подойдет – напечатаю, если не подойдет –  извините. Журнал у нас профессиональный.  При всем уважении  к авторам, я смотрю прежде всего на текст.
–  Базара нет, –  отчеканил слова Анатолий Филиппович. – Это правильный подход.
Он кивнул своему молодому товарищу, и тот  достал из небольшого кожаного портфеля листок с отпечатанным стихотворением.

Я стал читать.

–  Это автобиографическое стихотворение? – наивно спросил я.
–  Да, здесь все правда, – спокойно ответил Анатолий Филиппович. – Если будете печатать, то лучше под псевдонимом, можете его сами придумать. Мне лишний раз светиться ни к чему. Если честно, меня больше всего интересует даже не публикация, а мнение специалиста.
–  Мое? – неуверенно уточнил я.
–  Да, Ваше, – четко подтвердил Анатолий Филиппович.
– Благодарю за доверие. Написано профессионально, – продолжил  я разговор. – Словарь, конечно, необычный, тема редкая для нашего издания… Рифмы хорошие, неряшливости нет, стихотворный метр выдержан. Вы где-нибудь учились?
–   Всему учился в тюрьме. Даже книги читал, Пушкина читал, Есенина.
–  Стихотворение мне понравилось, –  подытожил я. – У меня единственная к Вам просьба: нужно еще хотя бы два-три стихотворения, чтобы я составил подборку. По одному стихотворению мы в журнале не печатаем. Такие у нас правила.
–  Не будем нарушать ваши понятия, –  сказал Анатолий Филиппович. – Кое-что у меня в  загашнике есть. И я еще напишу. Потом мой кореш к вам подойдет, или я сам приеду.
–  Буду ждать, – ответил я.
–  У вас просьб ко мне никаких нет? – спросил Анатолий Филиппович.  – Живете, я вижу, небогато, офис совсем небольшой, похож немного на крытку. Если что, я могу помочь.
–  Нет, благодарю, – удивляясь своей скромности, сказал  я. – У меня все есть.
Мы расстались, пожав друг другу руки.
Больше они ко мне не приходили, а стихотворение это я берегу, надеюсь, что все-таки когда-нибудь составлю подборку стихов Анатолия Филипповича.

Мама умерла от рака желудка пять лет назад, не дожив одного дня до восьмидесятилетия.
Полтора года назад умер племянник Витька. Оторвался тромб. Ему было тридцать семь.
А потом, одиннадцать месяцев назад, умерла от ковида Наташа, моя прекрасная жена, с которой мы были единым целым на протяжении сорока лет. Наташа не дожила полгода до шестидесяти.
Мы сидели за одной партой с первого курса института, вырастили дочь, нянчили внуков, объездили множество городов и стран, издавали вместе книги и журналы, переводили произведения российских авторов на немецкий язык, который Наташа знала в совершенстве, сажали деревья и кустики на даче.
— Мы и в прошлой жизни были вместе, — однажды, много лет назад, сказала мне Наташа.
Это правда.
Я, как боксер, оказался в состоянии грогги. Не знал, как жить дальше.
То, что я тяжело заболел ковидом и попал в больницу имени Евдокимова с поражением легких, мне пошло даже на пользу. Я перестал угасать на глазах от кровавой невыносимой тоски и начал бороться за жизнь. Теперь мысли концентрировались вокруг главной идеи — победить страшную болезнь.
Через неделю меня выписали, и я опять вернулся на дачу, где жил уже многие годы. Начал постепенно восстанавливаться, хотя это было непросто. Ватные руки и ноги отказывались меня слушаться.
На работу я стал ездить значительно реже.
Я устал. Если физически я чувствовал себя немного лучше, то внутреннее выгорел, душевных сил оставалось очень мало. Я постоянно думал о Наташе, просыпался в холодном поту, вздрагивал, какие-то непроизвольные глухие стоны нередко вырывались из груди, нервный тик становился все сильнее и сильнее.
Стимулов в жизни оставалось не много.
Бизнес не вдохновлял.
За двадцать лет моей кипучей издательской деятельности я выпустил более тысячи наименований книг, множество журналов и газет, сделал сотни сайтов и веб-страниц литераторам.
Сложные и противоречивые писательские характеры мне стали хорошо известны, не буду сейчас о них говорить — не о том речь.
Я не покидал дачи.
Я смотрел на небо, на вековые корабельные сосны, на прилетающих на кормушку жизнестойких синиц, вьющийся вдоль дома вполне съедобный виноград «Изабелла» и вовсе не скучал по обманным огням  большого города.
Родная земля медленно, но очень настойчиво возвращала меня к жизни.
А работа, как ни странно, продолжалась. Мои немногочисленные сотрудники в книжном издательстве, которым я руковожу уже двадцать лет, вполне справлялись без меня. Производительность труда, как это ни грустно признать, без меня нисколько не снизилась.
Оказалось, что вполне возможно руководить по телефону. А можно и вовсе не руководить. Дело было отлажено. Больших денег оно не приносило, но на еду мал-мала хватало. На мой взгляд, это уже хороший результат для небольшого издательства.
Я жил довольно замкнуто, с соседями общался постольку-поскольку. Здравствуйте, до свидания… У всех своя жизнь, свои проблемы, навязываться я не привык.
Чаще всего я общался с одной немолодой и разговорчивой женщиной, всегда скромно одетой и доброжелательной. Звали ее  Вера Ивановна. У нее  была замечательная собака породы «двортерьер» — Дульсинея, которую все в округе звали Дуся или Дуська. Я эту Дульсинею тайком подкармливал, всегда ей подкидывал через забор говяжьи косточки, которые специально покупал в магазине.
Однажды меня разоблачили.
Я кинул через забор кость Дульсинее, а Вера Ивановна это увидела.
И, добродушно посмотрев мне в глаза, сказала:
— Так вот, кто кидает кости Дульсинее. А я и не догадывалась.
— Я только хорошие кости ей даю, — начал я оправдываться. — Только говяжьи. Куриные, знаю, собакам нельзя.
— Я Вам очень благодарна, — ответила Вера Ивановна, — Если хотите пообщаться с Дусей, заходите на огонек... Вот мой телефон. Звоните, когда будет желание.
Я позвонил на следующий день. Вера Ивановна пригласила меня в гости. Мы разговаривали во дворе на отвлеченные темы, я играл с собакой, принес ей много косточек и три консервные банки отборного мясного корма.
Дульсинея была очень рада.
Вера Ивановна предложила перейти на открытую веранду. Мы стали пить чай с баранками и продолжили беседу.
Оказалось, что соседка проработала многие годы, почти сорок лет,  диспетчером в аэропорту Быково, жила она одна, муж у нее умер пять лет назад от инфаркта, сын женился и уехал к жене в город Жуковский.
Я чувствовал себя очень комфортно с этой простой немолодой женщиной, честно проработавшей до пенсии, не скопившей никаких сбережений, домик у нее был, наверное, самый скромный на нашей улице.
Вере Ивановне постоянно кто-то звонил, в том числе, как ни странно, по вотцап, которым я, например, пользоваться не умею, приходили соседи, кто-то занимал сто рублей, кто-то двести. Вера Ивановна никому не отказывала. Иногда через забор кричали буйные соседи-алкоголики:
— Тетя Вера, совсем плохо. Сделай супчику!..
И Вера Ивановна готовила похмельным бедолагам супчик, чаще всего куриный бульон.
— Ну как им откажешь, я ведь Кольку знаю с младых ногтей, еще его бабушку помню, Светлану Зиновьевну, она работала в Малаховке директором ювелирторга, состоятельная женщина, по советским временам, была, еврейка, а внучок обрусевший пошел совсем другим путем. Не работает. Пьет. Дружки-собутыльники у него вечно в доме торчат. Но я им все равно чем могу помогаю. В церковь я не хожу, но в Бога верю, стараюсь помогать тем, кто просит.
В октябре Вера Ивановна пригласила меня на свой день рождения; приехали ее седеющий сын, мастер по ремонту автомобилей, с неработающей миловидной женой, двадцатилетний внук, недавно отслуживший в армии, я принес хорошее грузинское вино «Хванчкара» и торт «Птичье молоко». Мы общались на разные темы (о саде-огороде, о нашем поселке, о собаках и кошках, даже о международном положении), и я понимал, что мне очень и очень хорошо с этими простыми людьми, которые не пишут стихов, не кричат о своих огромных дарованиях и литературных наградах. Мои новые знакомые не были похожи на писателей — людей, с которыми я прожил жизнь.
Вера Ивановна стала расспрашивать меня о семье.
Я рассказал о маме, о Наташе, деде, который был при Хрущеве большим начальником, заместителем председателя Совнархоза в одной из областей, отце, заслуженном экономисте РФ, вышедшем в отставку из федерального министерства в чине, соответствующем генеральскому званию.
Потом родня Веры Ивановны ушла, а я остался.
Она решила показать мне семейные фотографии и принесла большой кожаный альбом из спальни. Стала листать его страницы и рассказывать.
Я увидел невероятно-красивые лица аристократии прошлых лет.
— Это мой прадед, Викентий Викторович, — рассказывала Вера Ивановна, — он был в царское время действительным статским советником, работал в правительстве России, а это бабушка по материнской линии, Жанна Георгиевна, она из грузинского рода Багратиони, это тетя Лида, она была в эмиграции в Харбине и Париже… Мама перед самой смертью передала мне этот альбом, раньше не показывала, всегда говорила, что мы самые простые люди, из рабочих и крестьян, свое реальное происхождение скрывала, о дедах и прадедах я все узнала только недавно.  Я думаю, мама все правильно делала. Зачем привлекать к себе лишнее внимание?! Да я никогда и не чувствовала в себе голубой крови… Все люди равны перед Богом.
Я слушал Веру Ивановну и что-то менялось в моем сознании. Я начинал по-новому смотреть на этот мир.

Евгений Степанов — прозаик, эссеист, поэт, издатель. Родился в 1964 году в Москве. Окончил факультет иностранных языков Тамбовского педагогического института и аспирантуру МГУ им. М. В. Ломоносова. Кандидат филологических наук. Печатается с 1981 года. Рассказы, повести, эссе и романы печатались в журналах «Наш современник», «Звезда», «Нева», «Знамя», «День и Ночь», «Крещатик», «Нижний Новгород», «Зинзивер», в коллективном сборнике издательства «Эксмо». Лауреат премии имени А. Дельвига «Литературной газеты» и премии журнала «Нева». Автор нескольких книг. Живет в поселке Быково (Московская область).

…Покалеченная голубоглазая собака, похожая на хаски и немного на волка, лежала в поселке городского типа Щербатово возле большой автомобильной дороги и умирала. Машины спокойно проезжали мимо, а пешеходы суетливо проходили, стараясь  не смотреть на собаку: ну,  ведь это не моя, я-то здесь при чем, зачем делать лишние телодвижения?!. Помирает и пусть помирает.
Не прошла мимо только пенсионерка Надя, жительница близлежащего Шестого проезда… Она увидела собаку, поняла, что та искалечена и не может идти, осторожно и бережно взяла ее на руки и кое-как дотащила до своего небольшого одноэтажного домика. Собака не сопротивлялась, как-то сразу поняла, что к чему.
Пенсионерка Надя жила одна, два года назад у нее умер муж от инсульта, не дожив до шестидесяти пяти, а год назад от ковида и старости — девяностолетняя мама. Дети разлетелись кто куда.  Надя осталась с верным стареющим псом Тяпой, которому шел уже одиннадцатый год.
Надя (в прошлом ветеринар) обследовала покалеченную собаку и обнаружила, что она избита, следы побоев и кровоподтеки были на морде, на лапах…
Кто-то сильно и зловеще избивал эту волкообразную девицу лет трех-четырех.
Надя отнесла собаку под навес, который был оборудован из бывшего гаража, и попробовала ее покормить. Та грустно и как-то обреченно положила длинную морду на лапы. Надя дала собаке овсянку с тушенкой, любимое блюдо Тяпы, но собака отказалась, точнее, поела немного и стала зализывать раны на лапах.
Весть о том, что Надя подобрала волчицу, быстро пробежала по улице. И мнения разделились… Некоторые односельчане стали журить Надю.
— Как ты ее прокормишь? — возмущался сосед Алексей, сорокапятилетний отец-одиночка. — Я на своего пса трачу десять тысяч в месяц, а у тебя пенсия — тринадцать. Как ты прокормишь?!
— А еще она выть по ночам станет! — возмущалась соседка Ирина Бенедиктовна, пьющая тетка лет семидесяти. Надо ее сдать в собачий приют. Не нужны нам на улице волки.
Надю поддержала доброжелательная бездетная семейная пара — упитанный пятидесятилетний Игорь и худенькая миловидная тридцатилетняя Оля, которые пять лет назад переехали из Москвы в Щербатово, обменяв свою неказистую двушку в брежневской панельке в Выхино на полдома (из четырех комнат) и восемь сосновых соток в поселке.
Супруги полгода назад пережили ковид (Игорь — в тяжелой форме, лежал в больнице, Ольга — в умеренной), очень медленно восстанавливались, любое движение давалось с трудом, даже нагнуться на грядке или дойти до помойки и выбросить в контейнер мусор было проблемой, появились панические атаки и неприятная одышка. К тому же у Игоря после ковида диагностировали гипертонию первой степени, давление то внезапно поднималось, то резко снижалось. Мужчина не расставался с японским автоматическим тонометром, который показывал нерадостные результаты. Врач из платного медицинского центра прописал Игорю гору всевозможных таблеток, но он от них отказался, решил по извечному русскому обычаю, что на все воля Божья: будь что будет. Авось обойдется.
Жизнь продолжалась, Игорь, выпускник мехмата МГУ, потихоньку работал (он  имел собственный небольшой айтишный бизнес), а Оля, экономист по образованию, занималась домашним хозяйством —  ходила в магазины, готовила, ухаживала за кошками (их было у супругов две: Маркиза и Кнопа), полола сорняки в огороде и теплице; дел всем хватало.
Игорь и Оля поженились шесть лет назад, два года назад потеряли ребенка (выкидыш произошел на втором месяце беременности). А тут еще ковид… Все это, конечно, отразилось на их душевном состоянии — горьком и подавленном.
«А душа, уж это точно, ежели обожжена, справедливей, милосерднее и праведней она»… Это метко заметил Булат Окуджава.
Игорь и Оля, еще толком не восстановившиеся после болезни,  бросились Наде и собаке на помощь. Или на помощь — самим себе. Первым делом Игорь и Оля купили несколько пакетов сухого корма в «Дикси», собака с радостью начала есть. Супруги пообещали Наде, что помогут ей во всем и попросили не отдавать собаку в приют…
— Не надо ее никому отдавать, если бы не наши кошки, мы бы ее взяли уже сейчас к себе, но мы сделаем вольер, разделим участок на две части (кошачью и собачью) и тогда заберем… — сказал Игорь.
— А когда? —  уточнила добрая, но конкретная Надя.
— Через месяц. Сейчас особых денег нет, а через месяц я должен заключить хороший контракт на создание сайта довольно серьезной корпорации и тогда построю вольер, приглашу рабочих.
— Хорошо, —  ответила Надя. —  Месяц не год. Подождем.
Собака стала обживаться на новом месте. Надя готовила теперь на двоих, и на Тяпу, и на Нэнси (так по предложению Ольги стали называть волчицу). Рацион был разнообразный: овсянка с тушенкой, недорогая рыба путассу, говяжьи кости, гречка с консервами…
Особенно Нэнси полюбила кильку в томатном соусе. Но и от сухого корма тоже не отказывалась.
Тяпа воспрял духом и телом, пытался даже пристроиться к Нэнси как герой-любовник, но она его как-то всерьез не воспринимала.
Игорь и Ольга каждый день приносили продукты Наде и гуляли утром и вечером с собакой по окрестным улицам Щербатова.
Месяц пролетел быстро. Игорь заключил контракт, получил аванс и пригласил знакомых мастеров. Они за два дня отделили часть участка, прилегающего к забору, зеленой сеткой 3Д, и получился хороший уютный вольер на шестьдесят квадратных метров, а еще Игорь купил просторную односкатную собачью будку. На круг ушло восемьдесят пять тысяч рублей.
Игорь с Олей пришли к Наде и торжественно сообщили, что готовы забрать Нэнси.
Поначалу вольер Нэнси понравился, она стала изучать будку, легла рядом с ней, но все шло хорошо, пока рядом была Надя. Стоило ей уйти, как собака по-волчьи завыла и стала пытаться перепрыгнуть через вольер. Игорь не отходил от собаки, разговаривал с ней, гладил по волчьему мощному загривку, давал косточки, но собака  не могла успокоиться… Потом все-таки прилегла у будки, грустно положив морду на мощные лапы.
Игорь пошел в дом на несколько минут, перекусить. Когда вернулся, собаки не обнаружил, а ворота были зверски раскурочены, две нижние доски Нэнси с мясом вырвала из ворот...
Ольга побежала на улицу и увидела Нэнси, которая стояла у Надиной калитки, пытаясь носом открыть дверь. В зубах у собаки была косточка — для любимого Тяпы, наверное. Ольга взяла Нэнси за ошейник и привела назад. Игорь быстренько починил ворота и заложил их тяжеленными пеноблоками и кирпичами, которые остались от стройки. Собака опять по-волчьи выла и пыталась перепрыгнуть через вольер.
Она подбежала к пеноблокам, и не успели супруги глазом моргнуть, расшвыряла пеноблоки и кирпичи, как мелкие морские камешки.
Все стало понятно. Собака полюбила Надю, которая спасла ей жизнь, и Тяпу, который стал ее галантным кавалером.
— Ладно, — сказал Игорь, — вместе жить не получилось, значит, будем дружить. Мы все равно будем помогать Наде, давать деньги и продукты и, может быть, Нэнси к нам еще привыкнет. Она волчица. Но особенная. Волчица, любящая людей. Особенно тех, кто любит ее.
— Я с тобой согласна, будем помогать, — поддержала мужа Ольга.
Надя тоже не возражала.
Каждое утро, перед работой, Игорь неспешным шагом гулял с собакой… Маршруты день ото дня становились все длиннее и длиннее — сначала Игорь с Нэнси шли до помойки и обратно, потом стали ходить по близлежащему красивому и ухоженному Садовому переулку, потом по широченной центральной Первомайской улице, где когда-то жил один из руководителей ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов… Во всем поселке было множество добротных новых домов. Раньше Игорь на это не обращал внимания, да и гулял очень редко, все время торчал за компьютером, с утра до ночи зарабатывая на хлеб насущный.
После прогулки давление снижалось, вообще, физические нагрузки шли на пользу здоровью, Игорь чувствовал, что к нему постепенно, день за днем, час за часом, возвращаются силы, уменьшается одышка. И собака смотрела на мир как-то веселее.
Начали думать, как приручить Нэнси, как обеспечить ей спокойный переезд в новый дом, к Игорю и Ольге… Надя часто стала приходить с Нэнси к супругам, сидели все вместе в вольере, поставили там круглый пластмассовый стол и деревянные скамейки, пили чай с пряниками и бутербродами. При Наде Нэнси вела себя идеально, лежала рядом с будкой, ела из одной миски, пила из другой… У собаки стали проявляться необычные особенности — перед едой она мыла передние лапы в большой миске с водой, помоет лапы и только потом ест. Всех это приводило в неописуемый восторг и удивление: как же так, кто ее научил? Вообще, собака оказалась смышленой и легкообучаемой. Через три дня поняла все правила общежития.
Поначалу-то она стала гонять Надиных котов, и Парамон, серый хвостатый разбойник лет пяти, даже дал ей отпор, врезав лапой по морде, а вот Барсик, маленький рыжий котик, испугался, пошел скитаться и нашел приют у соседей — школьного учителя Юрия Юрьевича и его пожилой мамы, которую все звали Лида. Потом Надя стала ругаться на Нэнси, постоянно и строго ее отчитывая:
— Нельзя, Нэнси, своих котов обижать, нельзя, это свои! Нельзя! А то по морде получишь. И от котов, и от меня!
Нэнси поджимала уши, отворачивала опасливо морду и давала понять, что она готова в жизни на компромиссы.
Вскоре все жили дружно под крылом у доброй и гостеприимной Нади, а Парамон, обнаглевший от безнаказанности и мощной «крыши» в лице хозяйки, даже иногда «покушался» на собачьи миски. Короче, жизнь людей и жизнь животных во многом похожи.
Игорь и Оля каждый день гуляли с Нэнси. Больше всего им нравилось ходить, особенно летом, на озеро, которое находилось совсем рядом — пешком минут десять-пятнадцать. Озеро называлось Медвежье. Почему так назвали — никто толком не знал, медведей в Подмосковье давным-давно истребили, но вот название осталось. Может быть, в честь реки Межи, которая втекала в озеро и вытекала из него?
Собака купаться не любила, а Игорь и Ольга купались с удовольствием — по очереди. То Игорь держал Нэнси на поводке, то Ольга. Иногда привязывали собаку к дереву и тогда купались вместе.
Озеро давало дополнительные силы, особенно после работы, точно смывало с мужчины и женщины грешную суету и усталость. Сверху вода была теплая, а внизу холодная — там били подземные природные ключи, получался естественный своеобразный душ Шарко. Супруги плавали, улыбались друг другу, смотрели на собаку и понимали, что и в Подмосковье можно замечательно отдыхать, а не только на роскошных морских курортах. Озеро было огромным и живописным… Березы и плакучие ивы склонялись к прозрачной воде, по водной берендеевой глади скользили веселые байдарочники, неспешные упитанные пляжники играли в волейбол на белом привозном песочке… Все было сделано для людей.
Нэнси смотрела на воду настороженно и даже не пила из озера, все попытки супругов приобщить собаку к плаванию не увенчались успехом.
Онапостепенно преображалась; распушилась, волчий густой мех стал играть на солнце, увеличился подшерсток, и хвост, который ранее чуть ли не волочился трусливо по земле, как показывали в советских рисованных мультфильмах, стал жизнерадостно закругляться в колечко, а это явный признак хорошего настроения. Изменился даже цвет морды — с невзрачного и пыльного серого на белый.
Когда супруги шли домой, Игорь всегда удивлялся:
— Ну откуда у людей деньги на такие роскошные особняки? Это ведь не у кого-то одного, а практически у всех… У нас, наверное, самая маленькая избушка во всем поселке.
— А зачем нам больше? — отвечала Оля. — Главное, что живем на своей земле, и все удобства есть. И туалет, и ванна. И Москва рядом. Человеку, на самом деле, не так много нужно.
— Я согласен. Меня наш дом тоже устраивает. Меня удивляет другое… Ведь это значит, люди с м о г л и, построились, не все же это директора рынков, бандиты и чиновники… Обычные люди. Но откуда деньжищи? Откуда у  в с е х такие особняки?
— Кому-то по наследству достались, кто-то купил, есть, конечно, в нашем районе и бандиты, но в основном нормальные люди, труженики.
— Слава Богу, пусть всем повезет… А нам нужно что-то думать о собаке. Подозреваю, что Нэнси к нам на ПМЖ не пойдет. Надя ее выходила, а собаки, тем более волки, добро помнят, никуда Нэнси от нее не уйдет.
— Может быть, нам своего щеночка завести? Восточно-европейскую овчарку, например? Щенок быстрее привыкнет и с кошками поладит, и дом будет защищать. Хаски как охранники — ни о чем. Они человека вообще укусить не могут. Если дом будут грабить — хаски поможет вынести вещи.
— Хорошо, давай возьмем щеночка овчарки, думаю, это правильное решение.
…Наступил сентябрь, супруги (попросив маму Оли, Татьяну Николаевну, моложавую пенсионерку, бывшую учительницу истории, пожить в доме и приглядеть за котами) уехали в недельный отпуск на море, забронировав номер в трехзвездочном отеле «Приветливый берег», на первой линии в Геленджике.
Несмотря на то, что обстановка в стране и мире была нерадостная, шла специальная военная операция на Украине, гибли люди, в том числе мирные, и воздух был пропитан болью и тревогой, Геленджик умиротворял.
Этот чудесный город красив и притягателен в любое время года, даже в драматическое, а осенью, в сентябре, в бархатный сезон, —  особенно. Уже не слишком жарко, но еще тепло, можно купаться, температура воды примерно двадцать четыре градуса. Море спокойное и манящее.
В магазинах изобилие недорогих фруктов; виноград, например, Игорь  покупал в прибрежной лавочке по сто рублей за килограмм.
Когда-то (еще тридцать лет назад) Геленджик был заштатным скромным городишком, фактически поселком, а сейчас — фешенебельный курорт на уровня Лазурного берега Франции. Роскошные отели и виллы, рестораны и яхты, бесконечная набережная (самая большая в Европе, протяженность четырнадцать километров) и неутомимые уличные музыканты… Конечно, еще осталось немного невзрачных хрущевок в центре, но не они теперь символизируют город. И всегда здесь были великолепная природа, прекрасный климат. Сухие (не влажные, как в Сочи) субтропики. Горы, смотрящие на море… Такое ощущение, что ты на другой планете, в мире, где нет боли и страдания. Это иллюзия, конечно. Но — очень приятная.
…Цены в прибрежных ресторанах кусались: пицца — пятьсот рублей, кусок рыбы — четыреста. Правда, в «Столовой» (это разветвленная сесть недорогих закусочных) можно было поесть значительно дешевле. Там сто граммов шашлыка, например, продавали по девяносто рублей, рассольник по сотне.
Впрочем, в дополнительном общепите Игорь и Ольга не особенно нуждались. В гостинице «Приветливый берег» были созданы все условия для души и тела н е б е д н о г о человека. Пятиразовое питание, номер с видом на море, пинг-понг, библиотека; горничная каждый день меняла белье и приносила подарки в виде сухого кубанского вина и фруктов… И все это за шесть тысяч в день на двоих. То есть за пятьдесят долларов с человека. Понятное дело, что для многих это большие деньги, но для москвича, имеющего свой довольно-таки успешный бизнес, цена приемлемая.
…Геленджик Игорь помнил с детства, он ездил сюда еще в пионерский лагерь, от того городка остались разве что старые пирсы, с которых он нырял мальчишкой, хрущевки в центре, да несколько сохранившихся старых частных домишек. Все остальное  было отстроено заново.
Цены на жилье здесь превысили цены на приморскую недвижимость в Болгарии раз в пять и даже стали немного выше московских. Однушку в тридцать квадратов в ЖК продавали в сентябре 2022 года за двенадцать миллионов, а двушку в панельной убогой хрущевке (почему-то их еще не снесли!) общей площадью сорок пять метров — за шесть с половиной.
Супруги и не думали здесь ничего покупать, слишком дорого, да и нет необходимости, но лишний раз убеждались, что отдохнуть теперь можно хорошо и в России.
Они приходили на завтрак в девять утра, шведский стол представал во всем своем невероятном буржуйском изобилии: йогурты, сыры, колбасы, ветчина, яичница, омлет, соки, лимонады, каши, всевозможная выпечка и т. д.
На обед давали рыбу и мясо, супы на любой вкус, салаты, пельмени, печенку, фрукты, вино, мороженое, все в каком-то невообразимом количестве.
А еще были полдник, ужин, дополнительный вечерний ужин, когда угощали кефиром.
Супруги наслаждались жизнью, купались в море и бассейне, ездили кататься на лошадях в высокогорную деревню Прасковеевку, основанную греками, и в музей писателя В. Г. Короленко.
Игорь решал рабочие вопросы через компьютер и по телефону, который никогда не отключал.
Ольга восхищалась комфортом в отеле, особенно ее  радовал горячий душ, дома в Подмосковье водоснабжение у них оставляло желать лучшего, напор был то очень слабый, то очень сильный. И никакие мастера не могли исправить эту неполадку.
Огромная кровать, белоснежные простыни пробуждали в супругах новые эмоции и сильную страсть, которая с годами не пропала.
Плотские отношения становились особенными и одухотворенными. Супруги опять мечтали о ребенке. И неустанно старались воплотить свою мечту в явь.
Здоровье здесь, на юге, возвращалось в норму.
Вечерами — допоздна — они гуляли по набережной и разговаривали на всевозможные темы.
— В чем смысл жизни, как ты думаешь? — однажды спросила Ольга.
— Вернуться туда, откуда пришел, — уверенно и быстро ответил Игорь
— В рай?
— Возможно.
— Но мы же с тобой грешные люди… Какой уж для нас рай?
— Будем уповать на милость Божью.
— А для тебя Бог это кто?
— Если я скажу, ты засмеешься.
— Скажи!
— Бог — это ты.
— Не поняла.
— Мы все — Бог.
— Кажется, я начинаю понимать. Один поэт однажды написал стихотворение «Христос-человечество». Я где-то читала.
— Ну вот, он все правильно написал. Мы все — единое целое, объединенное и спасенное Христом.
— Но ведь в каждом из нас есть зло.
— У нас есть свобода выбора, возможность изживать в себе зло. Это главная свобода, которую мы получили от Него. Наша с тобой свобода — идти вверх, а не вниз, любить друг друга, собак, кошек, людей, Нэнси, Тяпу, Надю, родных и близких... Но, прежде всего, друг друга. Да, мы все — единый организм. Мы все — Бог.
— А ты раньше, в советское время, был членом коммунистической партии? Верил в коммунизм?
— Нет, членом партии я не был. Но до сих пор вспоминаю постулаты марксизма-ленинизма. Некоторые из них были очень толковые. Например, бытие определяет сознание. Да, действительно, определяет. Строй изменился —  и человек изменился. Все изменилось. За тридцать лет капитализма россияне, частные предприниматели, отстроили страну, отстроили в частности этот город, сделали роскошный курорт, а у нас в гостинице вообще какой-то коммунизм. За пятьдесят долларов в день тебе дают все, что ты хочешь. От каждого по способности —  каждому по потребности. Это ведь и есть основной принцип коммунизма. Но построили этот коммунизм не большевики, а именно капиталисты… Как странно! Вообще, все странно… Люди, которые раньше, в брежневскую эпоху, жили весьма расслабленно, стали работать в новых условиях, как сумасшедшие. На себя. И очень многого добились.
— Капитализм, конечно, имеет выигрышные стороны. Он заставляет человека все время что-то делать, производить продукцию, искать рынки сбыта, вынимает из человека все возможности на двести пятьдесят процентов… Это с одной стороны хорошо, а с другой — полностью выматывает человека, приводит к бесконечному поиску новых сверхприбылей. Отсюда — войны, другие бедствия… Разве не так?
— Да, так. Я прекрасно помню так называемую застойную эпоху. Поздний социализм в Москве давал возможность вольготно пожить человеку. Государство его защищало. А сейчас не защищает. Сейчас упадешь с ветки — тебя сожрут. И матерые капиталисты не могут умерить свои аппетиты. Все время гонятся, как ты говоришь, за сверхприбылью. Вот и возникают катаклизмы различные. Я с тобой согласен. Идеального строя нет. И рая на земле нет. Социализм не в полной мере использовал возможности человека, а нынешний российский капитализм использует их чрезмерно. Нужно что-то среднее.
— Да, верно, — сказала Ольга. — Жаль, что я не жила при Советской власти. Но я понимаю тебя. Ты из поколения моих родителей. Я с мамой часто на эти темы беседую. И с тобой мне всегда интересно разговаривать.
— А мне с тобой.
— Спасибо, любимый! А вообще, я думаю, что главное — это не политический строй, а любовь. Любовь жива в любую эпоху.
— А что такое любовь?
— Любовь — это когда альтернатива невозможна.
— То есть?
— Когда можешь жить только с одним конкретным человеком, а не с кем-то еще. Я могу жить только с тобой.
— Спасибо, родная!
— Это тебе спасибо.
Они обнялись, взялись за руки и пошли в отель.
…Через день, примерно в пять утра, раздался неожиданный телефонный звонок. Игорь по определителю увидел, что звонит Надя, испугался: может, что-то случилось? Так рано Надя не звонила никогда. Он взял трубку и услышал  непонятное сопение, а потом в трубку залаяли и завыли…
Игорь подумал, что Надя его разыгрывает и подставила трубку к пасти собаки… Через несколько секунд связь оборвалась. Игорь перезвонил Наде.
Та начала взволнованно и сбивчиво рассказывать:
— Нэнси украла у меня со стола мобильник, отнесла к себе на лежанку, под навес, открыла лапой чехол и начала долбить по кнопкам. Значит, она до тебя дозвонилась?
— Да, — сказал Игорь. — Если честно, собаки мне раньше не звонили.
— Ну вот, теперь это произошло, — улыбнулась Надя, —  Нэнси соскучилась и ждет вас с Олей домой. И Тяпа ждет. И я жду. Будем опять чаевничать.
Игорь тоже улыбнулся.
— Здорово, — сказал он, — скоро мы вернемся. Примерно через два-три дня. Всю жизнь будем помогать и Нэнси, и Тяпе, и тебе. Кажется, Нэнси успела нас полюбить. А то, что живет не у нас, так это не самое главное. Никакие другие собаки нам с Олей не нужны. И сил у нас теперь больше. И давление у меня, судя по всему, приходит в норму.

Советское прошлое у меня ассоциируется, прежде всего, со спортом.
В нашем московском окраинном дворе было два пути: либо пойти по кривой дорожке (пьянство, хулиганство и т. д.), либо спорт. Кое-кто увлекался и музыкой, но магистральных пути существовало два. Я помню множество спившихся (уже в раннем возрасте) несчастных ребят, попавших в детскую комнату милиции и даже колонии. Помню драки район на район — когда в ход шли колья и солдатские ремни… Помню и замечательных молодых спортсменов, которые вышли из нашей округи. Футболистов и хоккеистов, теннисистов и лучников, гандболистов и боксеров…
Я тоже старался быть спортсменом.
В 1973 году я, игрок жэковской районной команды, пробовал записаться в футбольную секцию легендарного клуба «Динамо». Но меня, увы, отвергли. Я очень старался, играл в специальном отборочном матче из всех своих мальчишеских сил. Но выбрали в команду почему-то других пацанов. Это было обидно и больно. Я даже расплакался — мама меня потом, Царствие ей Небесное, утешала.
И отец меня поддержал твердым мужским словом. Мол, нечего, сырость на лице разводить, надо тренироваться и добиваться своего.
Я любил футбол и продолжил играть в жэковской команде.
В 1974 году я записался в футбольную секцию клуба «Крылья Советов». Мне было десять лет. Порекомендовал меня туда наш жэковский тренер Евгений Федорович, который ко мне очень хорошо относился и вообще оказал на меня большое влияние. Я старался быть похожим на него — играть, как он, употреблять в речи слова из его лексикона…
В нашей жэковской команде я был, безусловно, одним из лучших футболистов.
И в «Крыльях Советов» пришелся ко двору — играл за свой год, 1964-й, и даже иногда за 1963-й. Так бывает нечасто. Это значит, что юный спортсмен опережает свой возраст и ему доверяют тренеры.
Играл я на позиции левого хава, то есть полузащитника. И пасы отдавал хорошие, и сам забивал. А на тренировках у меня вообще все получалось неплохо. Наш тренер, Валерий Павлович, Палыч, как мы все его называли за глаза, меня выделял, часто беседовал со мной не только о футболе, но вообще на разные темы.
На тренировках мы играли в квадрат, жонглировали мячом, учились бить с подъема и шведкой, щечкой и пыром, бегали кроссы, занимались на большом гаревом футбольном поле и в зале (в осеннее время).
Футбол и родной клуб становились важнейшей частью моей жизни.
На мой десятилетний юбилей Палыч сделал мне царский подарок — пятнадцать копеек. Пятнадцать копеек — это целое состояние по тем временам. За эти деньги можно было купить, например, мороженое разного вида. За семь копеек — красное фруктовое в бумажном стаканчике, за девять — молочный вафельный брикет, за тринадцать — сливочный, и за пятнадцать — крем-брюле. А если добавить тринадцать копеек, то можно было купить роскошную «лакомку» — в черном шоколаде с ореховыми пупырышками или в светло-коричневатом шоколаде, как продают сейчас.
Я выбрал крем-брюле. И так радовался, как, наверное, радуются только в детстве.
Потом мы с ребятами из команды (мы жили в соседних дворах)  шли вдоль родного кусковского величественного пруда, болтали о жизни, о Палыче, о прошлых и будущих матчах. А дома меня ждали родители, брат, я знал, что и дома мне подарят прекрасные подарки — отец всегда презентовал очень хорошие, дорогие вещи на день рождения. И вся жизнь у меня была впереди. И не знал я горя и больших поражений.
На следующий день опять начались будни: школа, тренировки… Приходили новые ребята в нашу команду, некоторые, как это ни грустно признать, играли намного лучше меня, и Палыч уже не так много времени уделял мне лично. Я старался на тренировках, не сачковал, но факт есть факт: новички играли лучше. Мне надо было доказывать свое право играть в основном составе, в основе, как говорят футболисты. Я выходил всегда  на поле с первых минут, но меня стали частенько заменять. Это было мучительно трудно переносить.
Прошел еще год.
Я все-таки надеялся на лучшее и думал, что благодаря усиленным тренировкам опять стану одним из лучших в команде.
А потом наступил мой день рождения.
И Палыч мне н и ч е г о не подарил.
Как будто забыл. Как будто не дарил пятнадцать копеек в прошлом году. Как будто не читал он Сент-Экзюпери и не слыхал слов маленького принца: «Мы в ответе за тех, кого приручили…»
Это было ужасно.
Но я не ушел из команды и продолжал тренироваться и выходить на матчи — по воскресеньям. Играл — стиснув зубы.
Спорт научил меня многому — уже тогда, в детстве, я понял, что подарки мне будут дарить не всегда, что в жизни бывают не только радости, но и печали. И шибко обольщаться на свой счет не стоит.

Начиная с 1974 года я систематически (четыре дня в неделю: понедельник, среда, пятница, воскресенье) занимался спортом в команде «Крылья Советов»: в теплое время футболом, а зимой хоккеем.
Три дня были тренировки, а по воскресеньям — игра на первенство Москвы. Помню команды, против которых мы играли в футбол: «Спартак», «Спартак-2», «Динамо», «Динамо-2», «Молния», «Метрострой», МЭЛЗ, «Фрезер», «Москвич», «Красная пресня», «Фили», «Смена», «Зеленоград»… Может быть, какие-то забыл. Из хоккейных команд почему-то особенно запомнилась «Молния». С ней было очень сложно, но увлекательно играть. Сильный соперник всегда интересен.
В футбол приходилось играть даже на знаменитом стадионе «Динамо», рядом с которым я живу последние двадцать лет.
Я всегда считал, что лучше играю в футбол, чем в хоккей. Но успехов у меня было больше как раз в хоккее. Я дважды в составе команды становился чемпионом Москвы. Впрочем, и в футболе были кое-какие результаты – в семнадцать лет я получил первый взрослый разряд. Если бы остался в спорте, думаю, что смог бы стать и мастером.
Из нашей команды вышел один олимпийский чемпион и один мастер спорта международного класса (по хоккею), многие ребята играли в футбол за команды мастеров высшей, первой и второй лиг.
Помню ребят-одногодков, с которыми играл: Альгирдаса  Малинаускаса, Олежку Кузнецова, Игоря Болдина, Женьку Чижмина, Сашку Тимохина, Андрюху Мухина, Пашку Бренева, Олега Князева, Олега Кожохина, Сережу Сурова и многих других.
Летом мы выезжали в спортивный лагерь, где были невероятные физические нагрузки: бесконечные кроссы вокруг кукурузного поля, три тренировки в день… Сам не знаю, как я это все выдерживал.
Тренировали нас Валерий Павлович и Аркадий Юрьевич (он был старшим тренером команды, в молодости стал мастером спорта, чемпионом СССР, играл раньше за «Динамо»).
Помню очень хорошо хоккейные тренировки, которые проводил Аркадий Юрьевич. Он был намного жестче Палыча. Помню, как он меня, десятилетнего самоуверенного мальчугана, настойчиво учил обязательно отдавать пас вперед, а не объезжать всех подряд, чуть не прибил меня однажды за то, что я старался действовать только в одиночку, помню, как он учил обводить соперника, заставлял нас придумывать новые финты — любое творчество на льду поощрял.
Мы часто ездили смотреть матчи хоккеистов старшего поколения, помню, как играл против «Динамо» в открытой холодной коробочке шестнадцатилетний армеец Вячеслав Фетисов, помню легендарную молодежную тройку «Крыльев» Лебедев-Анисин-Бодунов, помню других выдающихся спортсменов.
…На тренировки мы всегда ездили с моим другом Володькой, с которым были не разлей вода — жили в соседних дворах, учились в одном классе и даже сидели за одной партой. Володька был у нас в команде капитаном. И учился он, кстати говоря, очень даже неплохо, особенно по точным наукам. Я всегда у него списывал математику.
…Однажды на тренировке меня – центрального нападающего – вывели вперед точным первым пасом, и я имел возможность выйти один на один с вратарем. Я уже был близок к заветной цели, готовился сделать кистевой шелчок по воротам. И вдруг острейшая боль обожгла мою правую руку —  кто-то со всей дури ударил меня клюшкой по руке, по краге. Атака была сорвана. Я обернулся: сзади меня катился и как-то странно (то ли извиняясь, то ли радуясь?) улыбался Володька. Я растерялся. Чуть дар речи не потерял. Вот уж никак не ожидал, что такой подлый удар сзади нанесет ближайший друг. Но Володьке я почему-то ничего не сказал. Мы даже не стали выяснять отношения. Аркадий Юрьевич, я помню, отчитал Володьку и сказал ему, что если бы это была настоящая игра, то судья удалил бы его на две минуты за удар соперника клюшкой.
И вот прошло почти пятьдесят лет.
Володька, к великому сожалению, уже умер, не дожив до пятидесяти. Говорят, выпивал… В последний раз мы виделись, когда нам было по сорок семь лет…
Незабвенный Палыч тоже ушел из жизни. Он мне снится очень часто, раз в месяц — точно.
Аркадий Юрьевич, дай Бог ему здоровья, до последнего времени тренировал в «Крыльях», сейчас на пенсии.
Из спортивных друзей я общаюсь только с Альгирдасом Малинаускасом, которого по детской привычке по-прежнему называю Малиной.
Я стал далек от спорта, пошел совсем другим путем — наверное, непостижимым и сомнительным для моих крутых друзей детства — стал литератором и книжно-журнально-газетным издателем.
Но жесткие уроки спорта, своих тренеров помню. И всегда буду им благодарен за все.
А Малина читает мои стихи, всегда звонит мне или пишет на электронную почту.

1975 год. Мне одиннадцать лет. Возвращаюсь голодный и холодный с тренировки по хоккею. За спиной огроменный рюкзак с амуницией, в руках клюшка.  Еле-еле влезаю на Ждановской (теперь это метро Выхино) в переполненный автобус № 197. Вдруг чувствую: кто-то мне помогает, поддерживает рюкзак, фактически заносит в салон. Как-то это непривычно, неожиданно…
Оборачиваюсь: отец!
Он возвращался с работы, и мы оказались в одном автобусе.

Когда начинался новый футбольный сезон, возникал острый вопрос: кому из юных игроков дадут спортивную форму (майку, трусы, гетры, бутсы…), а кому – нет. То есть обеспечивали формой не всех. Если тебе давали форму, то значит, ты был в основном составе и был равным среди равных. На форму ты получал специальный талон, который потом, на следующий день, следовало отоварить у завхоза.
В 1975 году я, получив этот талон,  поехал (побежал!) с ним домой. Держал его в руках и берег как зеницу ока. Счастье и восторг переполняли мое мальчишеское сердце. Я бежал домой, держа этот прекрасный и вожделенный талон в руках. И — по дороге потерял его. Ну, как вам описать мое горе? Даже и сейчас, когда прошло столько десятилетий, мне трудно подобрать слова.
Мама меня спасла. Она поехала на «Крылышки» и привезла новый талон. И на следующий день я получил спортивную форму.

Летом, как я уже рассказывал,  мы ездили в спортивный лагерь. За это мои родители платили 25 рублей. Спортлагерь — это жуткое издевательство над человеком. Ежедневные утренние кроссы вокруг колхозного кукурузного поля, постоянные тренировки, голод и т. д.
В первый год в спортлагере я сильно отравился персиками. Кто-то меня угостил – я съел и чуть концы не отдал. Видимо, они были просроченные.
Тренер Валерий Палыч делал мне массаж живота, но мне не помогало. Я мучился, еле доходил до уборной. Но терпел и уже через три дня вышел на тренировку. И тренировался, как все.
В тихий час я убегал в лес и на речку. Иногда и во время кросса останавливался у речки — у самого берега гулял красивый толстоспинный голавль. Для меня это было чудо. Река, склоненная ива и яркая спина могучей рыбы…
По речке плавали красивые желстогалстучные ужи.
Старшие ребята во время тихого часа ловили их и делали из них ремни.
Спортивные лагеря находились в подмосковных Ступино и Михнево.
В тихий час я иногда ходил за грибами. И потом сушил их. Насушил в один год килограммов пять грибов. Их у меня потом украли из чемодана. Впрочем, я тоже там, в спортлагере, воровал. Все мы друг у друга что-то воровали. В основном продукты.
Именно там, в спортлагере, я в первый раз выпил вина. Дело было так. Я перешел в восьмой класс. Старшие ребята — футболисты и конькобежцы — закупили много бутылок «Каберне». А мы, те, кто помладше, пошли вместе с этими ребятами в лесок посмотреть, как они будут пить. Нас стали весьма активно угощать, все мои друзья-одногодки выпили. Я поначалу отказывался. Но потом, чтоб не ударить в грязь лицом, сам подошел к одному очень талантливому конькобежцу, призеру Союза (он был на пирушке тамадой), и попросил его мне тоже налить немного. Парень налил где-то полстакана. Я выпил, но ничего не почувствовал.
Затем я выпил с одноклассниками, уже учась в восьмом классе. А всерьез напился в семнадцать лет. По представлениям нашего двора — возмутительно поздно. Слава Богу, алкоголиком я не стал. Хотя одно время мог выпить довольно много. Сейчас, уже лет пятнадцать, я вообще не пью.
В спортлагере мне всегда хотелось есть. После полдников мы с ребятами ходили по столовой и собирали со столов оставшиеся печенья.
В спортлагере я впервые узнал, что такое дедовщина, расслоение на сильных и слабых. Был ошарашен, когда один мой хороший приятель стал держать в шестерках другого нашего одноклубника. Избивал его, отбирал полдники, родительские посылки.
Я возмутился и попытался защитить бедолагу.
Но мой приятель резко меня осек:
– Старик, я тебя уважаю, но ты не лезь в чужие дела!
То есть спортлагерь в чем-то напоминал зону…
Однажды и меня попробовали сделать шестеркой. Коля Коньков, шпанистый парень из Соколинки, годом постарше меня, потребовал, чтобы я отдавал ему свой полдник.
Я, спокойно улыбаясь, ответил ему, что мечтать не вредно.
– Ладно, – злобно прошипел он, – поговорим опосля.
Вечером в финском дощатом домике, в котором мы жили, Коля неожиданно и без предупреждения врезал мне по физиономии и громко прокричал:
–  Это я тебе показываю американский кэтч. Если не будешь отдавать мне полдники, буду тебя избивать каждый день.
–  А это русский кэтч! – разозлившись, сказал я. И дал обидчику сдачи –  врезал ему кулаком в челюсть.
Началась драка, которая шла с переменным успехом.
Потом нас разняли другие ребята.
Больше меня в спортлагере не задирали.
…Мы встретились с Колей спустя сорок лет, на «Крыльях», где собрались ветераны команды. Мы узнали друг друга и обнялись. Он дважды отсидел, был весь  в наколках.
Он спросил:
– Помнишь нашу драку в спортлагере?
–  Нет, – соврал я, –  не помню. В детстве все было замечательно.

В четырнадцать лет я решил уйти из «Крыльев». Для этого было несколько причин. Во-первых, Палыч стал меня часто заменять. Во-вторых, я поссорился и подрался с Володькой, моим товарищем, одноклассником и одноклубником. Как-то все шло сикось-накось, наперекосяк. Я понял, что команда мне стала чужой.
Я очень мучился, переживал. И вскоре перешел в другую команду, более низкого ранга, во вторую лигу. Команда называлась «Луч». Там я стал центральным нападающим и опять был в центре внимания.
В «Луче» я смотрелся очень неплохо, был штатным пенальтистом, много забивал. Но там произошел неприятный случай. Я не забил (единственный раз в жизни!) пенальти. Дело было  на стадионе «Авангард» –  уже и не помню, с кем мы играли. И мой новый тренер, Сергей Юрьевич, который меня всегда ранее хвалил, прокричал с бровки стадиона:
– Мазила, сначала научись бить, а потом выходи исполнять пенальти!
В его словах было столько ненависти. И трибуны, которые раньше мне часто аплодировали,  засвистели в мой адрес.
Это было страшно.
Я потом еще сыграл несколько матчей за «Луч», но пенальти больше не бил.
А потом и  вовсе ушел в бокс. Это было в девятом классе, мне исполнилось пятнадцать лет.   Тренировался я в Доме пионеров и школьников в Кузьминках и в клубе с подходящим названием «Мясокомбинат» на Волгоградском проспекте. Я обожал этот вид спорта. На тренировки ходил каждый день.
Тренировал нас в Доме пионеров и школьников замечательный молодой человек – Александр Петрович. Он нас и премудростям бокса учил, и о жизни с нами говорил. Он очень любил Высоцкого. Я даже обменивался с наставником записями с катушечных магнитофонов.
А на «Мясокомбинате» я тренировался у Валентина Николаевича,  у которого раньше тренировался и сам Александр Петрович.
После тренировок мы ходили в бассейн. Плавали, ныряли с вышки. Все это было, разумеется, бесплатно.
У меня оказались хорошие боксерские данные: длинные руки, высокий рост (183 см.) и маленький вес – я боксировал сначала в категории до 54 кг, а потом – до 57 кг. Точными прямыми ударами сверху вниз я  неплохо держал соперника на расстоянии и набирал очки.
На тренировке сначала шла разминка, потом мы отрабатывали удары на грушах или били в лапу тренера (это такая большая плоская перчатка, которая надевается на руку). Потом проводили бои с тенью, спарринги.
Однажды на тренировке Валентин Николаевич выставил меня в качестве спарринг-партнера против чемпиона Москвы Коли Иванова. Я выдержал все три раунда, но голова у меня чуть не отлетела. Коля работал быстрее, опережал на долю секунды и попадал. Было мне не очень приятно. Но главное, я выстоял.
Валентин Николаевич меня ценил.
Помню свой первый официальный бой. Он был против парня по фамилии Калиничев. Я очень старался. Лез в ближний бой (что, вообще-то, не мой стиль) и выиграл ввиду явного преимущества.
Помню свой бой с серебряным призером первенства  Москвы, спартаковцем Новиковым, у которого тогда было сорок боев. Кстати, у Рашида Сабирова, призера чемпионата Европы, тогда был сорок один бой.
Я бился с Новиковым на равных, но проиграл. Это был мой седьмой бой и  первое поражение.
Однажды я, разумеется, с разрешения Александра Петровича,  взял с тренировки боксерские перчатки домой. Устраивал спарринги со старшими дворовыми ребятами. Никто меня не одолел.
За полтора года в боксе  я провел на ринге девять боев и в семи победил.
Я стал тренироваться каждый день, бегал кроссы в  кусковском парке, выжимал из себя максимум результатов. Бокс – это предельно  конкретный вид спорта. Либо бьешь ты, либо бьют тебя. И отсидеться за чужой спиной, как в командном виде спорта, тут никак нельзя.
Если сравнивать с бизнесом, то бокс – это ИП или ООО, где ты единственный учредитель. Все зависит только от тебя и подмоги ждать неоткуда.
На тренировках Александр Петрович меня гонял, как сидорову козу. Я был его надеждой и опорой. Я проводил разминки на тренировках, участвовал с ним, кандидатом в мастера спорта,  в спаррингах, иногда он выставлял на ринге против меня двух боксеров и запрещал мне отвечать, я должен быть только защищаться – нырками и уклонами… Александр Петрович готовил меня к большому будущему.
Однажды он сказал мне:
– Тебе сейчас равных в Москве нет, но нужно еще больше тренироваться, чтобы выйти на первенство Союза.
Я не возражал. Я очень хотел добиться в любимом виде спорта высочайших результатов, а моими кумирами тогда были Мухаммед Али и Теофило Стивенсон, про которых я знал буквально все.
Перед очередным отрытым рингом Александр Петрович подарил мне, единственному из нашей секции, атласные красивые черные боксерские трусы.
Я вышел на ринг… И вдруг почувствовал себя плохо. Сердце защемило и заныло. На автомате я довел бой до конца, но проиграл подчистую… Соперник почувствовал мое состояние и не оставил  мне никаких шансов…
На следующий день на тренировке сердце продолжило болеть.
Я поплелся, понурив голову, к врачу. И мне поставили неутешительный диагноз: тахикардия, физические перегрузки. И врач строго-настрого запретил мне заниматься боксом.
Я пришел на тренировку, вернул атласные боксерские трусы Александру Петровичу, все ему рассказал и заплакал.
Он сказал:
– Они тебя ждут. Если почувствуешь себя лучше, возвращайся!
И мы обнялись.
Невероятно, но факт: на следующий день мне позвонил Валерий Павлович из «Крыльев» и проговорил:
– Степанов, хватит дурака валять, возвращайся в футбол, я тебя жду! Ты нужен команде.
И я вернулся в футбол, где нагрузки, конечно, были меньше, чем в боксе,  играл в команде до семнадцати лет. Ни разу меня больше не заменяли на поле. Я закончил футбольную карьеру перворазрядником, когда поступил в педагогический институт в другом городе и стал изучать иностранные языки.
Началась совсем другая жизнь.
Но бокс в ней очень пригодился.
Недавно я набрал в яндексе имя своего основного тренера по боксу, Александра Петровича. Он стал очень известным, у него своя школа бокса, он воспитал чемпионов Москвы, России и даже Европы. Я горжусь, что занимался у такого тренера.

Евгений Степанов (1964) — поэт, прозаик, публицист, издатель. Родился в Москве. Окончил факультет иностранных языков Тамбовского педагогического института и аспирантуру МГУ им. М. В. Ломоносова. Кандидат филологических наук. Автор нескольких книг стихов и прозы. Главный редактор журнала «Дети Ра» и портала «Читальный зал». Лауреат премии имени А. Дельвига («Литературная газета») и премии журнала «Нева». Живет в Москве и поселке Быково (Московская область).