Восьмидесятилетняя Лида (так ее все называли в поселке) прожила большую и насыщенную жизнь, главным своим делом она считала воспитание сына Юру.
Все силы, энергию, все небольшие деньги матери-одиночки были вложены в воспитание ребенка.
И Юра закончил школу с серебряной медалью, потом физмат педагогического института с красным дипломом, и уже в 25 лет стал директором школы-интерната в подмосковном поселке Ильино.
И все в поселке стали называть его Юрием Юрьевичем, а маму, как прежде, — Лидой.
Потом и вовсе Юрий Юрьевич пошел в рост, его избралb депутатом поселкового совета.
Юрий Юрьевич работал, не покладая рук, помогал людям, да и себя не забывал, ему дали от поссовета просторную служебную квартиру… А мама жила, как прежде, в своем небольшом отчем доме, который ей достался от родителей.
Как только у Юрия Юрьевича появлялась новая дама сердца, Лида бежала к нему на квартиру и устраивала скандал потенциальной невестке. Не хотела отпускать от себя сына.
Когда Юра уезжал в отпуск, то каждый день звонил маме, рассказывал, как дела. Лида хотела знать о сыне все.
Но время летит неумолимо. Лиде исполнилось 80, а Юрию Юрьевичу 55. Лида стала болеть, плохо ходить… Однажды приехали врачи, отвезли Лиду в больницу и поставили страшный диагноз — неоперабельный рак.
Почти год Юрий Юрьевич мужественно и самоотверженно ухаживал за мамой.
В августе 2025 года Лида умерла.
Юрий Юрьевич как-то сразу постарел лет на двадцать.
Но делать нечего — организовал похороны, устроил поминки. Односельчане принесли деньги, собирали, как всегда, по тысяче рублей с человека.
Журналисты Семёновы (семейная пара) дали три тысячи, Ладюхины со всей своей большой семьи — пятьсот рублей, пятидесятилетний алкоголик Володька, не работавший уже лет двадцать, ничего не дал, пенсионер-охранник Лев Семёнович Тягачёв, тоже большой любитель, выпить, принес ровно тысячу.
Поминки проходили в пристанционном кафе.
Пришли не только соседи-односельчане, но и поселковая власть, приехало начальство из Москвы — из областного департамента образования.
Начальники говорили опробированные временем фразы, выражали сочувствие Юрию Юрьевичу, он утирал слезы, но держался — из последних сил. Он понимал, что остался совсем один, ни родителей, ни жены, ни детей… Как говорится, ни ребенка, ни котенка… Как дальше жить? Зачем?
Пока московские начальники говорили траурные речи, семидесятипятилетний Лев Семёнович и семидесятилетняя Мила Ладюхина подливали друг другу водки и плакали, вспоминая Лиду, которую знали с детства — все они учились в одной школе, в родном поселке.
Драка между Милой и Львом Семёновичем началась неожиданно. Мила как-то умудрилась повалить друга детства на пол и стала его бить ногами. Юрий Юрьевич кинулся их разнимать, но на помощь Миле пришли ее родственники. Лев Семёнович, закрыв лицо руками, лежал и не сопротивлялся.
Как-то драка все же закончилась, Юрий Юрьевич попросил Семёновича и Милу удалиться.
Утром Семёнович (он мой сосед) сказал мне через калитку:
— Жаль, что ты был в командировке и не мог прий      ти на поминки… Ты бы мне все рассказал… А то я ничего не помню, что вчера было. Но выпили на поминках хорошо…
Так бы мы мирно и беседовали со Львом Семёновичем, но Мила (другая моя соседка) закричала:
— Лева, ты так просто не отделаешься! Я подала на тебя заявление в полицию, что ты меня изнасиловал.
— Ничего не помню, — ответил Лев Семёнович, — Где же я мог тебя изнасиловать?
— Изнасиловал! Изнасиловал, — не унималась Мила. — И если не дашь мне сейчас пятьсот рублей на пиво, я заявление не заберу.
В разговор вмешалась другая моя соседка, разведенная Ольга, живущая в доме напротив:
— Семёныч, а как ты Милку изнасиловал? В какой форме? В извращенной? А почему ко мне не зашел? Я бы на тебя в полицию не заявила, а наоборот, накормила бы.
— Отстаньте от меня, бабы, я ничего не помню, — отбивался Лев Семенович. — А вот Лиду, Лидусика жалко. Как же так — был человек и нету…
— Ладно, Лёвка, — сжалилась Мила, сегодня я тебя прощаю. Заявление заберу, но все равно ты сволочь…
— Не спорю, — согласился пенсионер. — Но все равно вряд ли бы я смог… Я столько не выпью.
— Вот в этот ты весь — только и можешь что оскорблять… — чуть не заплакала Мила.
На этом перебранка временно закончилась.
Потом ко мне зашел и поникший Юрий Юрьевич. Мы с ним тоже немного поговорили. Я еще раз извинился, что не смог прийти на поминки.
— Никогда не испытывал такого позора, как на маминых поминках, — чуть не плача сказал сосед. — Но что делать — соседей не выбирают. А маму не вернешь.
— Держись, Юра, — сказал я товарищу. Главное ты сделал — проводил маму в последний путь, земля ей пухом и Царствия Небесного!
—Да, согласен, — грустно ответил Юрий Юрьевич.
И горько-горько заплакал.