Анна Кузнецова пишет в «Знамени» № 6, 2012:

«Евгений Степанов. Спасибо. Книга стихотворений. — М.: Вест-Консалтинг, 2011.
Мало хорошего ждешь от книги, изданной автором в собственном издательстве с демагогическим предисловием, самая комичная часть которого вынесена на обложку: “Евгений Степанов — замечательный, крупный, уникальный русский поэт и писатель. В книгах своих движется он вперед, вглубь и ввысь. Это и делает их значительным явлением литературы. В этих книгах жива сама явь, со всеми своими проявлениями. Все, написанное Степановым, существует в стихии русской речи и остается в ней навсегда” (автор В. Алейников).
Тем не менее эта маленькая книжка выбранного из отобранного с 1982 года сложилась неплохо, стихи в ней живые, то элегические, то дурашливые».

Май 2012 года. Эмиль Сокольский пишет в своем ЖЖ:

Евгений Степанов, поэт, основатель нескольких журналов (в их числе «Дети Ра» и «Зинзивер») получил письмо, в котором его упрекают: мол, твой дневник полон самолюбования. За что Степанов благодарит: «Замечательно, когда ругают. Головокружение от мнимых успехов сразу проходит» (http://www.stepanov-plus.ru/literator/dnevnik/dnevnik21.html).
Я не заметил избытка самолюбования в записях Степанова. Да и слово это тут как-то не подходит. Он всё пишет по делу и не скрывает своей признательности тем, кто сказал о нём хорошие слова (ведь естественно, что эти слова нужно процитировать, иначе было бы непонятно, за что благодарит).
Но даже не в том дело. В беседе с поэтом Сергеем Арутюновым (телекомпания «Диалог») Степанов вдруг произнёс (я замер от неожиданности):
«Вот сейчас я прочитал статью Эмиля Сокольского, замечательного критика, он постоянно печатается во многих изданиях, и постоянно в журнале «Дети Ра», и я горжусь тем, что у нас в обойме такой литературовед...» и так далее.
А ведь речь шла совсем не обо мне. Но Степанов вспомнил меня и не пожалел высоких слов в адрес человека, которому до «замечательного» ещё расти и расти, и не лениться: действительно «печататься во многих изданиях».
То есть я хочу сказать, что Степанов не только с удовольствием приводит отклики о себе в своём дневнике (кстати, не только хвалебные!). Он с удовольствием, неустанно хвалит других, не жалея слов.
Я горжусь, что печатаюсь у Евгения Степанова».

Был на одной научной конференции. Профессор Зыков сообщил.
Инженер в США эффективнее российского инженера в 41 раз
Фермер в США эффективнее российского фермера в 71 раз.
Это, по-моему, ужасно.

С. А. пишет:
«Отъявленно хорошо: «Так мужик западает на запах..." и "Как-нибудь". В первом цветение смыслов, во втором разлившаяся печаль. Концовка хороша.
Эффект двуразмерия в "Феллини-93" довольно редкостен: сначала можно прочесть его как ямб, тогда Римини имеет неправильное ударение, но стоит лишь поставить правильное, как понимаешь: это дактилический дольник.
Вообще — не бросай силлаботонику. Куда-то она всё-таки ведёт. Я множество раз сомневался, что это так, и всё же не вижу другого пути. Больше ни в чём русская речь не может сказаться так полно.
Странно, что практически все эти стихи я вижу впервые. Ты, видно, скрывал их или написал совсем недавно.
Тебя движет сквозная тема, но каждый раз она уступает в конце чему-то другому. В какой-то степени я понимаю, почему так: хочется сказать совершенно не то, что говоришь. Практически все говорящие в той или иной степени неудачники. Самая большая беда — сказать того, что думаешь и чувствуешь, в стихах не удаётся. В прозе шанс высказаться ещё меньше. Если бы нас просветить насквозь, мы предстали бы без этого таинственного обрамления и совершенно простыми. Всё бы распалось на примитивные эмоции. Сколько вокруг них наверчено образности.
"Как-нибудь" я бы начал со второй строфы. Первая разгоняет на сниженные чувства, меж тем это высокая лирика, которая начинается чуть позже. Вглядись: оно ничего не теряет без начала».
А вообще, прогресс у тебя есть: ты стал тоньше и трагичнее.
Я часто думаю о том, что поэты или истончаются до полного исчезновения, или на них нарастает какой-то известковый налёт. Я ни то, ни другое. Судить о прогрессе никак не получается.
Я знаю одно: дудеть в одну дуду мы не имеем права.
У тебя пацанские стихи. У них могут быть лишь ценители-пацаны. Те, кто не был пацаном, не рос во дворах, не гонял в футбик, не дрался, будут притворяться, что ты им нравишься, но до конца прочувствовать архитектонику твоей речи не смогут. Тебе не хватает тонкого исследователя. Как, впрочем, всем нам. Такого русского языка, как у нас, обокраденного, но всё же вольного, больше не будет».

Писатель Г. В. Липенский рассказал мне однажды такую историю.
Граф Алексей Толстой принес рукопись «Петра Первого» в издательство. Рукопись приняли. Поручили с ней поработать редактору, корректору.  Толстой, узнав об этом, возмутился:
— Как Вы смеете! Я — образованный человек, известный писатель. Я не нуждаюсь ни в редакторе, ни тем более в корректоре!
Но в издательстве все-таки настояли на своем.
В итоге корректор нашел у писателя около 600 грамматических ошибок.
Толстой был поражен. В знак благодарности подарил корректору перстень с  драгоценным камнем.
Г. В. Липенскому эту историю поведал поэт (ныне покойный) Г. М. Левин, замечательный человек (я его хорошо знал), который долгое  время руководил литературным объединением «Магистраль».

Когда мне было мало лет, мне сказали, что Шолохов писал свои книги десятилетиями. Я подумал: «Вот лафа — сидишь себе дома, пишешь книги. А зарплата идет... Скажешь в издательстве, что напишешь роман через двадцать лет. Сам быстренько накатаешь его за годик,  а потом девятнадцать лет отдыхаешь!»
Я тогда не знал, что никакой зарплаты писателям не полагается.

Когда мне только исполнилось шестнадцать лет, я, нахальный московский юноша,  пришел в редакцию журнала «Юность» — предложить для публикации свои стихи.
Сотрудник отдела поэзии Виктор Коркия, прочитав мои опусы, одобрительно сказал:
— Мне понравилось. Для нас это перспективно. Пока публиковать, конечно, нечего. Но приходите попозже — через годик-другой...
Я ушел. И с тех по редакциям особенно не ходил. Жил вдалеке от Москвы, а часто и от России...
Мне было уже под тридцать, когда я решил вновь предложить журналу «Юность» свои стихи для публикации.
Встретил меня нестареющий Виктор Коркия.
Он внимательно прочитал мои стихи и сказал:
— Мне понравилось. Для нас это перспективно. Пока публиковать, конечно,  нечего. Но приходите попозже — через годик-другой...
История, безусловно, забавная. Но самое забавное (и вместе с тем грустное!), что Виктор Коркия (кстати говоря, очень талантливый поэт) оказался прав...

Тамбов. Начало восьмидесятых. Моя несуразная, кочевая юность. Я тогда покупал все поэтические сборники, которые выходили. Помню, приобрел и книжечку Сергея Викулова «Прости, береза». По дороге встретил своего старшего товарища Сергея Бирюкова. Он спросил: «Что у тебя за книжка в руках?» Я показал. Он улыбнулся:
— Понятно: заломал березу. А теперь извиняется...

Конец восьмидесятых. Кирилл Владимирович Ковальджи, тогда сотрудник журнала «Юность», пригласил меня на заседание своего литературного объединения. Я пришел. Перед аудиторией выступал какой-то стихотворец из Израиля (не вспомню сейчас его имени). Долго и упоительно рассказывал о том, как русские живут в этом еврейском государстве.
Ироничный Игорь Иртеньев, помню, полюбопытствовал:
— А погромы на русских там не устраивают?

1985 год. Поэтесса Марина Кудимова, переведя огромную поэму одного узбекского автора, сказала:
— Тот, кто прочтет эту поэму до конца, будет лауреатом конкурса имени М. Кудимовой.
Лауреатов не оказалось.

1986 год.  Из разговора с Мариной Кудимовой.
Я:
— Подростки должны читать, приобщаться к искусству. Поэтому я и устраиваю в Рассказове (районный центр, где я тогда жил и работал) литературные вечера.
Марина:
— А сами-то Вы, Женя, много, будучи  подростком, книжек прочитали?
Я замялся, вспомнив свое отчаянное дворовое детство.
— То-то! — продолжила поэтесса. —  Подросток должен заниматься спортом, играть в футбол, бегать, прыгать, чем бы я и сама сейчас занялась с великим удовольствием. А стихи, искусство... Поверьте, наша школа мудра. Потому как не отягощает умы подростков литературой,  поэзией. Поэзия — точная и непростая наука. Не проще высшей математики. Ни та, ни другая не доступна всем. Поэтому, кстати,  я и ратую за поэтические книжки тиражом  в сто экземпляров.
Напророчила.

1983 год. Я принес в районку «Трудовая новь» детский рассказик про воробья. Там были такие слова — «воробей клевал хлебные крошки и улыбался». Подправили. Напечатали так — «Воробей клевал хлебные крошки и чирикал...»

1986 год. Тамбовская поэтесса Валентина Дорожкина рассказывала:
— Во времена  антиалкогольной  политики  редакторы искорежили мне одно стихотворение. В нем была такая строфа:

Впрочем, стихотворение в любом случае не самое удачное...

В середине восьмидесятых поэт Даниил Чкония рассказывал нам,  участникам московского литобъединения «Авангард»:
— Студента Григория Поженяна (ныне известного поэта!) вызвал к себе в кабинет ректор Литературного института (Поженян опять что-то натворил!) и в сердцах буркнул:
— Чтобы ноги Вашей здесь больше не было.
Поженян встал на руки и вышел из кабинета.
Доучился до конца.

1990 год. Василий Павлович Аксенов ехидничал на одном своем выступлении (цитирую по своей фонограмме):
— ­Когда мой роман «Скажи изюм» вышел в свет, Андрей Вознесенский находился в Нью-Йорке. Он позвонил мне и спросил: «Ты в самом деле описал меня в этом романе? Весь литературный Нью-Йорк об этом говорит!»
—  Нет, это не ты.
—  Все равно сделай что-нибудь, чтобы надо мной не смеялись.
—  Что же я могу сделать, когда роман уже вышел?
—  Ну, скажи где-нибудь публично, что это не я!
Я сказал. И в самом деле тот малосимпатичный персонаж, о котором говорил Андрей, ничего общего с Вознесенским не имеет.
И вообще, мы с ним — большие друзья.

Эту историю мне поведал в Дубултах в 1992 году мой старинный товарищ, журналист Леша Кусургашев.
Грузинский писатель Чабуа Амирэджиби (автор знаменитого и экранизированного  романа о Дато Куташхия) в сталинские годы сидел. И совершил побег из лагеря. Добрался до Минска. И вдруг попался. Совершенно нелепо, случайно. К нему на улице подошел милиционер и спросил:
—  Вы кто? Откуда?
Амирэджиби ответил первое, что пришло ему в голову:
—  Я командированный.
—  А где Вы живете?
—  В гостинице «Беларусь», в номере  пятьсот восемь.
—  Как Ваша фамилия?
—  Мамаладзе (писатель назвал первую пришедшую на ум фамилию. —  Е. С.).
Затем они  (­Амирэджиби и милиционер) пошли в гостиницу. Подошли к администратору.
Милиционер спросил:
—  В каком номере проживает гражданин Мамаладзе?
Администратор долго копался в списках, а потом сказал:
—  В пятьсот восьмом!
Прошло время. Жизнь нормализовалась. Писатель узнал координаты своего невольного спасителя — гражданина Мамаладзе. Каждый год поздравлял его с Днем Рождения. После его смерти стал переводить деньги родным.

Валентина Алексеевна Синкевич, русская поэтесса и издатель из Филадельфии, чьим литературным представителем в России я долгое время имел честь быть,  вспоминала в 1992 году:
— Редактор нью-йоркской  газеты «Новое русское слово» Андрей Седых (он, кстати говоря, в свое время работал литературным секретарем И. А.Бунина) получил письмо откуда-то из-за границы.
«Дорогой господин Седых. — писал в письме неизвестный антисемит. —  Что же творится в мире? Повсюду засилье евреев. Нас, русских, везде притесняют. Один Вы — как русский патриот! — и заступаетесь в своей газете за нас, Ваших братьев по духу и крови. Спасибо Вам огромное».
Незнакомец не знал, что настоящее имя Андрея Седыха — Яков Моисеевич Цвибак.
Рассказал эту историю Валентине Алексеевне сам ироничный Андрей Седых.

Очаровательная Лена, вдова замечательного русского прозаика Сергея Довлатова,  рассказывала мне в Нью-Йорке в начале девяностых, что Довлатов их таксу Яшку любовно называл Яковом Моисеевичем.
Настоящий Яков Моисеевич (Андрей Седых) об этом знал, но ничуть не обижался. Однако рекламу еженедельника «Новый американец» (который редактировал Довлатов) печатать в своей газете отказывался категорически.

Помню, разговаривал в восьмидесятые годы с замечательной поэтессой Инной Львовной Лиснянской.
Я тогда, набравшись смелости (глупости? наглости?), рискнул заметить, что одна ее ранняя  книга   поразила меня слабостью стихов. По сравнению с нынешними.
 — Обычно поэты с возрастом начинают писать хуже, — продолжил я. —  а Вы, наоборот, — лучше.
— Согласна, — неожиданно ответила честная поэтесса. — Я почувствовала в себе силы только после тридцати.
Так что, не верьте, когда говорят, что поэзия — удел зеленых юнцов и юниц. Поэты как деревья. Начинают плодоносить в зрелые годы.

В далеком 1992 году в Нью-Йорке я познакомился с писателем Эдуардом Тополем, ныне известнейшим в России  автором детективно-политических романов.
Эдуард показал мне Манхэттен, мы зашли с ним в контору его литературного агента, где я увидел множество книг Тополя, вышедших в различных странах мира. Эдуард дал мне много полезных советов, помог в различных непростых ситуациях. Хотя у него самого дела тогда обстояли не лучшим образом. Личная жизнь не клеилась, книги не шли на «ура». Тополь находился в тяжелой депрессии. Я, стараясь как-то утешить его,  помню, порекомендовал ему:
— Эдуард, возвращайтесь в Россию! Вы дома нужнее...
Он горько усмехнулся:
— Ну, как я, Женя, могу вернуться? Что я там буду делать? Да и потом, не забывайте, что мою дочку зовут Сара...
Тополь (его настоящая фамилия, если не путаю, Топельберг) очень опасался российского антисемитизма.
Однако справедливости ради заметим, что в Америке он тоже существует.

2000-й год. Меня порекомендовал им Сергей Бирюков. Я позвонил. Договорились, что я приду за стихами.
Пришел. Дом в районе Пушкинской. В этом же доме — «Вопли» («Вопросы литературы»). Длинная, коридорная система. Угловая квартирка.
Кедров —  сухонький, худенький господин. Отец метаметафоры, видный авангардист.
Предложил коньячку и пирожки. Разговорились. Потом подошла его супруга — талантливая и красивая поэтесса Елена Кацюба. Началась беседа. Оказалось, что наши взгляды со знаменитой четой во многом совпадают.
Я сразу высказал мысль, что поэзия — это то, что нельзя пересказать прозой.
— Правильно, — подхватил Кедров, — «Гзи-гзи-гзео пелась цепь» прозой не перескажешь.
— И «крылышкуя золотописьмом тончайших жил» — тоже. — проявил я эрудицию.
— В сущности, Иванов однобок и посредствен. Ахматова имеет очень небогатый словарь. Слабые поэты даже Ходасевич и Блок, — сказал, как отрезал, Кедров.
Я еще выпил коньячку и согласился. Хотя за Блока потом было обидно.
Осмелев, я подверг злейшей нападке ученика Кедрова Парщикова:
—  Поэзия синтетична и состоит из множества приемов. У Парщикова же нет главного компонента — музыки. И уже поэтому его тексты — не поэзия.
— Все-таки не соглашусь, — ответил, задумавшись, Кедров. — Да, у него нет музыки, ему, кстати, об этом говорил и Бродский, но у него есть многое другое, что делает его сочинения поэзией.
— А я считаю, что в стихах Парщикова музыка есть, — добавила Елена Кацюба. – Стихотворение «Нефть», на мой взгляд, — вообще симфония.
Не придя к общим выводам, мы стали пить чай. Кедров и Кацюба решили поддержать — стихами! — мой журнал «Футурум АРТ». Я был очень доволен.

Одна из самых моих любимых книг — это «Чукоккала» Корнея Ивановича Чуковского. В ней знаменитый писатель собрал автографы (письменные и графические) многих известных людей своей эпохи.
Поскольку в наше время известные (да и просто интересные) люди еще не перевелись, я решил взять с Корнея Ивановича пример и брать автографы у тех людей, с которыми приводилось общаться.
Некоторые автографы оказались, по-моему, довольно любопытными. И хотя они (зачастую) посвящены Вашему покорному (но не скромному) слуге, думаю, они заинтересуют и вас, дорогие читатели.
За вынужденную нескромность прощу прощения.

Что ж, в гении стремиться не будем. Будем,  в самом деле, попроще, глядишь, и люди к нам потянутся.

В 1992 году США, в Филадельфии,  Михаил Юпп  автор, многих роскошно изданных поэтических книг,  иллюстрируемых, кстати,  Михаилом Шемякиным, написал:

Я, действительно, гостил у Миши Юппа, и курочек кушал, но вот только не помню, что бы солнце «глядело тупо». Ну, чего, как говорится, ради рифмы не придумаешь...

Грустное признание поэта.

Его же:

Увы, ни в Аргентине, ни в Кении я не был никогда.

О чем сие сочинение? Я не понял. Юре видней — он философ. Но то, что я выйду «как собака, в плевках, как будто бы в репьях» — обидно.
Вот и дружи после этого с поэтами.

А вот прекрасная поэтесса Татьяна Бек меня всегда ободряла.

Бывший мой товарищ Константин Кузьминский подарил мне в 1993 году (или в 1994?) в Нью-Йорке такое нехитрое двустишие.

А спустя годы мы, к сожалению, поссорились.

Одобрительно отозвался  добрый Илья Резник:

Ну, вот пока, думаю, хватит.