С девушкой по имени Тая — худенькой миловидной блондинкой тридцати пяти лет — я, не самый преуспевающий книжный издатель, познакомился на поэтическом вечере в Московской писательской организации, где несколько лет назад снимал офис.
Как-то я сразу в нее влюбился. Понял: вот это мой человек. Единственная и неповторимая. И она очень быстро ко мне прониклась. И буквально сразу после вечера зашла ко мне в кабинет, и мы ускоренным методом узнали друг друга более основательно.
Это не было вульгарно, не было быстро, это было стремительно и очень естественно. Иногда нечто подобное происходит в жизни.
Мы стали встречаться. Тая (ее полное имя — Таисия) оказалась крутой девушкой. Она была главным бухгалтером (точнее — финансовым директором!) одной из самых крупных фирм Москвы, получала неимоверную зарплату, жила на Ленинском проспекте, в помпезном доме, где раньше жил Аркадий Исаакович Райкин, имела дачу на Рублевке и красную машину «BMW» представительского класса.
Когда я к ней приехал гости в первый раз, я, не стану врать, растерялся. У нее в квартире был санузел метров пятьдесят, и там стоял реально золотой унитаз. Да, из чистого золота. Вообще, в квартире было двести семьдесят метров. И — минимум мебели. Квартира напоминала стадион. В просторном зале размещались всевозможные спортивные тренажеры.
А я тогда жил, прости господи, в подвале, мои друзья — гениальный (по его мнению) поэт Слава Лен и его чудесная супруга скульптор Оля Победова разрешили мне пожить в их художественной мастерской на Арбате, точнее — в Трубниковском переулке. У нас был договор — я пиарю Славу Лена как гениального поэта, а мне они предоставляют подвал размером 34 квадратных метра. Бартер.
Тая — сердобольная душа! — стала настаивать, чтобы я переехал к ней. Я долго отговаривался — у нас, некоммерческих книжных издателей, собственная гордость. Я не люблю ни от кого зависеть и быть кому-то обязанным. Но потом в подвал повадились захаживать монструозные крысы, и я про свою собственную гордость быстренько позабыл. И переехал к Тае. Мне как работнику творческого труда подруга выделила небольшой рабочий кабинет и махровой мужской халат, что обидно — не новый.
К хорошему привыкаешь быстро. Я радостно смотрел телевизор (он был гигантских размеров!), любовался таиными аквариумными рыбками, занимался на тренажерах, часами просиживал в ванной, отчасти напоминавшей Сандуны, изумлялся диковинным и даже забавным приспособлениям санузла, например, такому, как гигиенический душ — это смешная штуковина, благодаря которой можно — в умывальнике — помыть свои гениталии.
Мне нравилась роскошная квартира. Мне нравилась роскошная Тая. Можно даже сказать, что я восхищался этой женщиной. Умная, красивая, талантливая, закончила экономический факультет МГУ и Гарвард, она была могучим финансистом и любила стихи, знала наизусть стихи Андрея Дементьева, Эдуарда Асадова, Евгения Евтушенко и Сергея Гандлевского… Я был к ней привязан и чисто физически — вот есть такие невероятные женщины, которые постоянно в тебе вызывают желание. Ей-богу, не знаю, с чем это связано.
Впрочем, были у Таи и некоторые… неожиданные особенности. Она оказалась… йогом. И почти ничего не ела из обычных продуктов. Предпочитала сухофрукты (курага, изюм, папайя, канталупа, чернослив и т. п.)  орешки (арахис, кешью, фундук…), кабачки, капусту, адыгейский сыр... Ни рыбу, ни мяса себе не позволяла. Хлеб — отказать. Сладкого — никакого. Соль — на помойку. Алкоголь — ни капельки. Кошмар!
За продуктами миллионерша Тая ездила на своей красной «бэхе», как ни странно, на самый дешевый рынок Москвы — в Выхино. Беспощадно торговалась с восточными продавцами и получала от них астрономические скидки. Я тогда понял, почему она такая богатая…
...Я же в то время пожрать и выпить любил основательно. Обожал курочки-гриль, жареную картошку, сало, селедку, холодную водочку или пивко. В общем, ни в чем себе не отказывал. Весил я тогда сто шесть  килограммов. В дверь входил с трудом. Морда моя в лучшем случае напоминала кирпич. Я страдал одышкой и повышенным давлением.
В общем, в одной квартире — слава Богу, огромной! — оказались два антипода. Вода и камень. Пламень и лед. Женщина и я. Мы жили вдвоем, но — как на разных планетах. Каждый готовил себе индивидуально. Тая не ела мою пищу, я не притрагивался — к ее.
…Недели через две совместного бытования я стал внимательнее присматриваться к образу жизни Таи, встречаться с ее друзьями, ее гуру. Начал проявлять интерес к образу жизни московских йогов. И многое мне понравилось. Они были такие подтянутые, стройные, доброжелательные.
Тая пила очень много воды, не менее двух литров в день, по утрам не завтракала, брала с собой еду на работу, после шести к пище не прикасалась, заваривала какие-то невероятные чаи, соблюдала принцип раздельного питания, когда ела, не запивала, в общем, это была для меня какая-то новая неизведанная наука — жить с Таей.
Как-то вечером, после работы, мы с ней разговорились.
Я сказал:
— Я бы, наверное, тоже так хотел жить, как вы, йоги. И, наверное, смогу. Я все-таки некоммерческий книжный издатель, значит, идеи духовности и гармоничной жизни мне хотя бы отчасти близки…
— Важно, — ответила Тая, — чтобы ты сам, без принуждения принял наш образ жизни. Ты согласен?
— Согласен, — сказал я, проявив несвойственную мне решительность.
— Но только помни, — как-то сурово отчеканила слова Тая, — назад дороги нет. — Мы с тобой заключаем негласный договор, что ты живешь по нашей йоговской системе. И любое отступление от системы я буду вежливо, но решительно пресекать.
— Ну если вежливо, — вздохнул, — тогда нет возражений.
И я стал жить как йог. Точнее — как Тая.
Отказался от никотина и алкоголя, потом от мяса и хлеба, от курочек-гриль, жареной картошки, сала, селедки, соли и сахара, начал делать по утрам асаны… Отжиматься по двадцать-тридцать раз…
По утрам Тая заботливо собирала меня на работу:
— Ну вот, Женек, тебе три орешка, пять изюминок, кабачки с адыгейским сыром… Немного квашенной капустки…
Через две недели я похудел на семь килограммов. А через месяц — на пятнадцать.
Есть хотелось дико. И однажды так захотелось, что я забыл суровые обеты, данные Тае, пошел поздно вечером в ночной магазин и купил курочку-гриль и сала, вернулся домой и тайком положил в холодильник.
Тая не заметила — она спала.
Я принял душ и полез в холодильник за салом, как-то так наощупь, быстро стал его доставать — и тут меня ожгла страшная резкая боль, пальцы попали в… мышеловку. Я закричал благим матом.
Тая, конечно, не спала.
— Но я же тебя предупреждала, что буду бороться решительными методами… В следующий раз поставляю на сало крысоловку, — ледяным голосом проговорила она.
— Ты же говорила про вежливые методы борьбы, — чуть не рыдал я, смотря на нее вытаращенными глазами.
…Она обвязала мои пораненные пальцы марлей, помазала зеленкой. И утешила в жарких любовных объятиях.
Я понял, что бороться с Таей мне просто не под силу. И больше от суровых правил йоговской жизни не отступал.
Я стал очень сильно терять в весе. Буквально таять на глазах.
За три месяца я сбросил тридцать пять килограммов.
Поэт Валера Лобанов (он по совместительству врач в Одинцовской больнице!) горько и сочувственно обнимал меня, когда мы встречались на литературных вечерах. Он ничего не говорил, но — глядючи на меня — тяжело вздыхал…
Другие мои знакомые тоже изумлялись переменам в моем внешнем облике.
— А как тебе удалось сбросить столько килограммов? — интересовалась поэтесса, ответственный секретарь «Журнала ПОэтов» Лена Кацюба.
— Старик, может быть, тебе нужны лучшие врачи? — спрашивал прозаик и журналист, имеющий большие связи в разных сферах, Володя Шпаков.
Мои подчиненные перестали меня бояться, я больше не походил на уверенного в себе, хамоватого издателя, стал похож скорее на поэта, по нынешним меркам — на последнего неудачника.
В обеденный перерыв я ходил в кафе, заказывал постную пищу. Один раз только заказал жаренное мясо, но Тая об этом каким-то образом узнала… Йоги — они экстрасенсы и телепаты, ети их в богу душу мать. В этот вечер Тая категорически отказала мне во взаимности.
В общем, моя жизнь стала похожа на ад. Я стал писать мрачные философские стихи, что мне, легкомысленному человеку, совсем несвойственно.
Например, такие:

Так я прожил… два года. Привык к суровому аскетизму, утренней зарядке, правильному раздельному питанию, обеду, состоящему из трех изюминок и пяти орешков, многочасовым вечерним разговорам о смысле жизни… Я понял, что мысль материальна, что главное — во всем слушать гуру, что не надо иметь никаких эмоций, нельзя питаться неправильной едой и т. д. и т. п.
Мы сблизились с Таей на физическом, астральном и ментальном уровнях. Я стал личным другом ее гуру, и мы с ним даже начали совместными усилиями писать книгу о его просветленной жизни. На здоровье я больше не жаловался. Давление вошло в норму, одышка исчезла, дела в бизнесе пошли в гору. Доходы росли, как на дрожжах. Я стал работать почти круглые сутки, нанимая все новых и новых сотрудников. Издательство вышло на сенсационный уровень — примерно триста книг в год. Я давал налево и направо интервью и становился известной личностью.
А потом — так бывает в жизни»! — Тая встретила другого мужчину. Встретила и полюбила. И я ушел, оставив халат новому хозяину…  Кстати, я хорошо знал этого господина. Он был один из моих постоянных авторов — такой непомерно толстый, нервный, снимавший комнату в коммуналке прозаик Ведеркин. Я понял: Тая — точно ангел — подбирала пухлых, неприкаянных мужиков, давала им приют и наставляла на путь истинный. Давала не рыбу, но удочку — то есть методологию жизни.
Мне она методологию уже дала. Обучила. Я опять вернулся в подвал на Арбате. А потом поднатужился и купил себе по ипотеке малогабаритную однушечку на Соколе, где сейчас и живу. Заветы Таи стараюсь соблюдать, но, конечно, уже не так строго. Иногда позволяю себе лишнего. Право слово, если утром не выпить чайку с шоколадной зефиркой, то зачем тогда вообще просыпаться?

Современный русский мужчина боится.
Современный русский мужчина боится, что девушка не придет.
Современный русский мужчина боится, что девушка не даст.
Современный русский мужчина боится, что у него не встанет.
Современный русский мужчина боится, что он подцепит птичью болезнь.
Современный русский мужчина боится, что девушка забеременеет.
Современный русский мужчина боится, что девушка оттяпает у него жилплощадь.
Современный русский мужчина боится.
Он бежит по просторам больших городов трепетный, как лань, и пугливо озирается по сторонам.
А девушка, как кровожадная охотница, бежит за ним и кричит:
— Врешь — не уйдешь!

Есть певицы. А есть Анна Герман.
Анна Герман — это не просто певица, это само совершенство, сама мелодия. У нее голос такой, какой должен быть. Ее голос — это голос души святого человека. Святой женщины.
Анна Герман — это мое спасение. Когда мне плохо — слушаю ее песни. Когда хорошо — тоже слушаю ее песни.
Не знаю, как выразить свое восхищение…

Вагон метро. Вечер, примерно 20 часов. Две девушки, 23-25 лет. Стоят, беседуют. Я стою рядом, невольно подслушиваю.
— Я такая, не могу, начальница-коза, жесть, сегодня сказала: если я еще раз на полчаса опоздаю, она меня уволит…  Нормально? Прикинь… Говорят, папик от нее срулил. Она и бесится…
— Точно — коза.
— Ну, жесть, на полчаса нельзя опоздать, корова.
— Точно — корова. Вообще — свинья.

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Аэропорт.

Жорж Мармеладов не любил Сергея Селедкина. Жорж сильно не любил Селедкина. Так, наверное, евреи не любят Станислава Куняева.

Замечательный писатель Андрей Яхонтов пишет в МК:
«Старые премудрости — не новый ход
Завтрак съешь сам — если он у тебя есть.
Обед подели с другом — если у тебя есть друг.
Ужин отдай врагу — добровольно, иначе отберут силой».

Мрачновато, но как-то очень убедительно. Актуальная литература.

Жил-был тиран. И все его называли тираном. А вот журналисты его совершенно не боялись — выражаясь фигурально, вытирали об него ноги. Поэтому тиран по ночам рыдал.

Почти каждый день снится мой несчастный брат, которого я не видел 15 лет. Он пропал без вести. Всегда снится как живой. Раз снится живой, значит, он и есть живой.

Полгода назад мою квартиру обворовали. Вынесли буквально все, что представляло хоть какой-то интерес для жуликов. Телевизор, микроволновую печку, утюг… Даже ремень от брюк. Не побрезговали. Книги (а больше у меня ничего нет), слава Богу, не взяли. Ну, кому они нужны!
Я написал заявление в милицию. Возбудили уголовное дело. Несколько раз меня вызвали к следователю (молодой, обаятельной девушке). Я дал показания. И вот прошло ровно полгода. Мне даже никто не звонит.
Вывод простой: нет у нас никакой милиции-полиции. Рассчитывать можно только на самого себя. На хорошие железные двери. В общем, спасайся, кто может, и варежку не разевай!

25.11.2012. Внучка Катинка сегодня по телефону сказала мне: «Алло, деда!»

                     Евгений Минин написал в своем ЖЖ:
                      «ЕВГЕНИЙ СТЕПАНОВ

Первое знакомство с Евгением Степановым, главным редактором журнала «Дети Ра» и многих других журналов и газет, состоялось интересным образом.
В каком-то комментарии сообщил Евгению, что у меня имеется пародия на него. 
На просьбу прислать написал, что после этой пародии он никогда меня не напечатает и получил ответ:
«Я напечатаю даже своего злейшего врага, если у него замечательные стихи. Присылайте пародию».
Пародию послал.
Она понравилась моему тёзке и была тут же  опубликована в журнале наряду с другими.
Так началась наша дружба.
Как-то просматривая  Интернет-переписку нашёл письмо от Евгения:
«Женя, получил новую подборку пародий.
Напечатаю.
Особенно смеялся над пародией на Щербину.
В этой подборке самый большой и непростительный недостаток – нет пародий на меня.
Я расстроился.
Пиши чаще!»
Таких редакторов, любителей пародий на себя и беззаветно любящих как поэзию, так и авторов – можно пересчитать по пальцам одной руки.
Хочу заметить, что во время операции «Литой свинец», когда весь мир ополчился на Израиль, Женя нашёл в себе мужество опубликовать переводы 11(!) израильских поэтов.
Для меня это был поступок».

Спасибо, Женя. На самом деле, я, конечно, другой. Злобный и коварный самодур.

Я заметила Евгения Степанова на литературно-поэтическом фестивале «Славянские традиции». Заметила, может быть, из-за его желания  быть незаметным. Хотя сложно быть незаметным при его росте, небритости, и, как оказалось, знаменитости (его представляли, как известного издателя). Но ему это почти удавалось. Он держался несколько отстранённо, мало говорил, а когда просили что-то прочитать, как поэта, читал что-нибудь из двух – четырёх строк. И это звучало как: «Спасибо. Не стоит уделять так много внимания моей скромной персоне. Я лучше послушаю». Но то, что он читал, не заметить тоже было сложно:«Не замечать подонка.А бить так в дышло.А говорить не громко.Но слышно».  (Знаки препинания здесь мои. — Н. Г.) Пожалуй, прочту сыну, чтобы понимал. Прочту дочке, чтобы знала.

                   Мне всегда были интересны люди незаметные, немногословные. К ним хочется присмотреться, понять. Часто удаётся разглядеть что-то достойное внимания. Я присмотрелась к Степанову и попросила у него книгу. Он мне её подарил. Я прочла. Потом прочла ещё раз. Хочу сказать. Евгений Степанов – поэт. Наверное, ещё и  издатель, и переводчик. Но это потом.
                   Книга называется «Портрет». Чей портрет? Наверное, автора, Евгения Степанова. И каждого из нас, читателей, потому что, когда человек пишет о себе, оказывается, что это близко и понятно многим. Мы похожи. И часто мысли, чувства наши перекликаются.
                   Поэтому книга
                                      «о любви и нелюбви
                                      жалящей жестоко
                                      о друзьях что полегли
                                      в землю раньше срока

                                      о далеком далеке
                                      реках-океанах
                                      о районном городке
                                      и заморских странах»
                   Кому-то мешает отсутствие знаков препинания. Мне не мешает. Я могу, если необходимо, расставить их сама. И рассматриваю это, как некий процесс сотворчества. Другого места для знака препинания всё равно нет. Зато у меня есть возможность поставить знак, который я захочу. Интересная игра:
                   «писать последняя попытка победить». – Додумываю:
                   «Писать – последняя попытка победить.
                   Писать! Последняя попытка. Победить…
                   Писать?» - и так далее.
                   Это не важно, есть знаки препинания или нет. В каких-то произведениях они присутствуют. Пожалуйста:
                   «Террористы, смутьяны
                   И другое дерьмо.
                   Нет, до Звенты-Свентаны
                   Нам ещё далеко.

                   Никакой безмятежности,
                   И в сумятице дней
                   Хоть бы капельку нежности
                   От ближайших людей» — пишет поэт в ответ на строчки Г. Иванова «Мне хочется немного нежности от ненавидящих меня».
                   Наверное, для него не главное  присутствие знаков. Для меня – тоже. Главное, что в книге есть раздумья, ощущения, эмоции. В книге присутствует автор. Он разный. То утончённо интеллигентный, то хамоватый. То мудрый, благоразумный, проницательный, то простоватый, даже глуповатый. То страдающий, измученный, то абсолютно счастливый. Ироничный. Печальный. Усталый. Он как будто что-то ищет. Или кого-то? (Может быть, как Диоген, Человека?) И почему-то он одинок.
                   Темы - вечные, те же, что и у всех поэтов на протяжении веков. Жизнь, Любовь, Дружба, Счастье, Предназначение Человека, Поэта... Степанов может сказать об этом что-то своё. Ему есть, что сказать.
                    Я слышала, как его упрекали в том, что он печатает в своих журналах всё, что попало, без разбора. Там встречаются и высокохудожественные произведения, и произведения графоманов. Сам  он говорит, что начал издавать журналы, потому что его нигде не хотели печатать. Шутит, конечно. Но в каждой шутке – лишь доля шутки. Чувствуется, что стихи, которые вошли в книгу, прошли жёсткий отбор. И всё равно встречаются такие, которые не стоило бы помещать в книгу. Но может быть, это такая позиция автора: «Любите меня такого, каков я есть. А я вот такой!» А я готова чего-то не заметить. Зато как здорово прочитать, например, это:
«Не льстился на елей — любой.
Не верил ничьему злословью.
Я был распят — самим собой.
Своим грехом. Своей любовью.
Своею песенкой смешной.
Своим нездешним пульсом адским.
Своей славянскою душой.
Своим прищуром азиатским».

                   Или «про это»:
Печка краснеет. Красково.
Ветер гуляет в трубе.
                   Снова и снова, и снова
                   Я растворяюсь в тебе.

Пьяно и нежно, и грубо,
Снова, и снова, и вновь.
                   Любонька, Любочка, Люба.
                   Гибель моя. Любовь.

                   А вот почти по Пушкину, «как дай Вам Бог любимой быть другим»:
                   «Отпускаю тебя на свободу.
                   Там, наверное, будет трудней.
                   Одевайся тепло в непогоду,
                   Не кури, ради Бога, не пей.

                   Отпускаю тебя на свободу,
                   От души говорю: «Исполать!»
                   Не бесись бесенятам в угоду,
                   А людей постарайся прощать.

                   Это надо тебе. Это надо
                   Уяснить как последний наказ.
                   Нет, похоже, ни рая, ни ада.
                   Если есть – исключительно в нас.

                   Не кичись. Может быть, ни на йоту
                   Ты не краше красоток других.
                   Мужика выбирай по расчету,
                   Без расчета – и чувств никаких.

                   Будет тягостно – не возмущайся.
                   Ты теперь – капитан кораблю.
                   Будет просто невмочь – возвращайся.
                   Я тебя, как и прежде, люблю».

                   А здесь – неужели он хотел сказать, что понимает, чего хочет женщина?
«очеса бы сияли лучисто
речь пускай как угодно язвит
ты же понял природой лингвиста
замечательный женский язык».
И вспоминается Ремарк: «Женщина не должна говорить мужчине, что любит его. Об этом пусть говорят ее сияющие, счастливые глаза. Они красноречивее всяких слов».
                   А вот подведение итогов. Тридцатилетний автор пишет:
«Наступает такой период,
Когда начинаешь себя уважать
Не за то, что переспал с женщиной,
А за то, что не переспал с ней.
Наступает такой период,
Когда начинаешь уважать себя
Не за то, что заработал деньги,
А за то, что раздал их.
Наступает такой период,
Когда действительно любишь ближнего своего,
Как самого себя.
И потому нигде не остаешься одиноким.
Но только не стоит торопить время.
Festina lente.
До такого периода
Нужно дойти самому».
                   А почти в сорок – о смысле жизни:
«дружить по телефону
любить по мылу
и в общем потихоньку
сходить в могилу»

                   А где-то между ними, в тридцать пять, — вот оно, ГЛАВНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ АВТОРА
                                      «простите
                                      простите
                                      простите
                                      простите
                                      простите
                                      простите
                                      простите
                                      простите
                                      простите
                                      простите»
                   Надо же, как просто. А что ещё сказать? Как лучше сказать? Простите…  Конечно, автор, у которого такое количество образований, мог найти красивые, вычурные слова. Мог, наверное, но не захотел. Это его «плюс» - отсутствие вычурности и умышленной красивости. Он захотел, чтобы всё было предельно просто, всё понятно.
                   Привычка указывать не только дату написания стихотворения, но и место даёт возможность пофантазировать по поводу биографии. Он писал стихи в Париже, Нью-Йорке, Киеве, Чебоксарах, Вешняках, на Тверской, на Есенинском бульваре…
                   В книге собраны стихи разных лет. Видимо, это некий творческий итог к сорокадвухлетию. Скоро будет новый юбилей. Значит, надо ждать новой книги, подведения новых итогов? Жду с нетерпением. Потому что приятно совпадать с незнакомым тебе человеком в восприятии мира, событий, явлений. И понимаю, Евгений Степанов не одинок. И я не одинока. И мы все, прочитавшие эту книгу…