ДЖОН МАРСТОН (1576-1634)

ГОЛЛАНДСКАЯ КУРТИЗАНКА (1604) ¹

Комедия

Джон Марстон совершенно неизвестен русскоязычному читателю, а между тем он один из самых весомых английских драматургов начала XVII в. О Джоне Марстоне известно очень немногое. Был он по рождению полу-итальянец, мать его (урождённая Гуарси) была дочерью личного врача Екатерины Арагонской, первой жены короля Генриха VIII, так что тот факт, что действие почти всех его пьес разворачивается в Италии, вполне естественен: Марстон с детства говорил на двух языках. Изображений его не существует: Марстон заботился о своей частной жизни и не позволял в неё лезть даже художникам. Его литературная карьера продолжалась всего десять лет, но за это время он прочно вошёл в английскую литературу. Его отец был видным юристом и хотел, чтобы сын пошёл по его стопам. В его завещании 1599 г. говорится, что сын должен бросить заниматься такой ерундой, как поэзия. Итак, крещён был Джон Марстон в октябре 1576 г. в Оксфорде. В университет Оксфорда он поступил в 1592 г. и закончил его за три года в 1594 г. В 1595 г. он уже в Лондоне, где живёт писательством, сочиняя длинные поэмы и сатиры, которыми он поначалу и прославился. Считается, что он повлиял ими на Шекспира: характеры Терсита из "Троила и Крессиды" (1602) и Яго из "Отелло" (1603), а также сумасшедшие речи короля Лира (1605–06) во многом результат этого влияния. Сатиры Марстона были грубыми и скабрёзными, чего до него не было. Марстон ошибочно считал, что слово "сатира" происходит от скабрёзных козлоногих существ сатиров, а потому содержание обязано быть таким же. Он издавал их несколько раз, а потом собрал вместе в книгу, которую назвал "Бич мерзавцев" (1598). Она вышла под псевдонимом "Кинсейдер" и была запрещена указом епископа Кентерберийского и епископа Лондона и почти тогда же, в 1599 г., демонстративно сожжена на одной из центральных площадей города. Сразу после этого выходит запретительный указ Елизаветы I на печатание сатир. Для сатиры остаётся лишь одно место – театральная сцена. Марстон уже пишет для неё. Первая его пьеса ставится в 1599 г. С сентября этого же года Марстон начинает работать как драматург на одного из самых крупных театральных импрессарио того времени Филипа Хенслоу. На него же работает великий Бен Джонсон. Несколько слов о своеобразии Марстона-драматурга.
Бóльшую часть своей карьеры Марстон пишет для детских трупп, состоявших в частных театрах, например, при соборе Св. Павла, куда входили тинэйджеры. Эти пьесы игрались на маленьких сценах и были как правило короче, чем "взрослые". (Над этой особенностью Марстон иронизировал в своих пьесах.) Как считается, большинство пьес Марстона являются пародийными по отношению к тем драматическим жанрам, которые он избирает. Он берёт какой-то жанр и пытается создать типическую для него пьесу, иногда с издёвкой над самим жанром. К 1601 г. Марстон уже хорошо известен, и особенно как враг уже прославившегося Бена Джонсона. Джонсон говорил своему собеседнику, шотландскому поэту Уильяму Драммонду, а тот записал это в своём дневнике, что Марстон обвинял его в "сексуальной распущенности". Он вывел Марстона в нескольких своих пьесах, в частности в роли Криспина, бездарного римского поэта, нападающего на Горация (под которым подразумевался сам Джонсон), в пьесе "Виршеплёт, или Обвинение против него". Марстон обвинялся в плагиате и в неталантливости.
Марстон отвечал тем же, выводя Джонсона в отрицательных ролях в ряде пьес. Их перепалка пьесами получила название "война театров" и длилась до 1603 г. Критики называли Марстона "писающим против ветра". Не вполне понятно, почему война началась. Закопёрщиком был Марстон. Вероятно, ему не давал покоя сценический успех Джонсона, тем более что они работали на одного импрессарио. Дошло до мордобоя: Джонсон (а он был очень физически силен) хвастался, что побил Марстона и вырвал у него из рук пистолет. Так или иначе, война завершилась полным примирением; более того, Джонсон и Марстон подружились. Они даже вместе написали пьесу, которую обвинили в "анти-яковианских" настроениях; они предстали перед судом, но тот их оправдал. В 1608 г. против него назревает ещё один процесс, связанный с клеветой на его величество, и Марстон, измученный всеми неприятностями, решает бросить литературную карьеру. Он поселяется в доме своего тестя и берётся за философию. В сентябре 1609 г. его рукополагают в священники, которым он и остаётся до конца жизни, ещё 25 лет. Об этих его годах ничего не известно, кроме его надгробия. Марстон умер в 57 лет. Одной из общих форм надписей на надгробиях тогда было "священной памяти" такого-то или такой-то. На могиле Марстона было выбито: "священного забвения" Джона Марстона, надпись его собственного сочинения.
Комедия "Голландская куртизанка" (1604), самая, пожалуй, востребованная пьеса Марстона. Сюжет её абсолютно самобытен: отвергнутая куртизанка подначивает на убийство своего бывшего любовника его друга, домогающегося её после их расставания. Это происходит на фоне другой истории: виноторговца-трактирщика, которого бесконечно донимает и обманывает городской озорник, приводя его к виселице. Истории пересекаются, но существуют параллельно и независимо друг от друга. Это комическая линия пьесы. Характеры в ней, в отличие от других пьес Марстона, живо очерчены, а не просто являются типажами, как раньше. Пьеса имела большой успех и регулярно ставилась весь период Реставрации. В ней меньше откровенной пародийности, чем в других пьесах Марстона, так как сюжет её полностью оригинален и нигде до этого не разрабатывался. Короче, это блестящая пьеса, очень хорошо написанная. Её публикация первая по-русски. Я очень надеюсь, что это первое знакомство с Марстоном послужит появлению более подробного интереса к нему.

Пролог

СОДЕРЖАНИЕ ПЬЕСЫ
Разница между любовью куртизанки и жены детально объясняется в этой пьесе. Она перемежается обманами озорника, что делает пьесу комедией.

Действующие лица:

Франческина – голландская куртизанка ¹
Мери Фуй – старая сводня ²
Сэр Лайонел Фривилл ³
Сэр Хуберт Саббой ⁴     } два пожилых рыцаря
Молодой Фривилл – сын сэра Лайонела. Беатриче ⁵
Криспинелла ⁶     } дочери сэра Хуберта Путифер – их нянька ⁷
Tисефью – туповатый галант ⁸
Какетер – болтливый обманщик ⁹
Малеро – несчастливый друг молодого Фривилла ¹⁰
Какледемой – дьявольски умный городской озорник ¹¹
Мастер Маллиграб – торговец вином ¹²
Госпожа Маллиграб – его жена Мастер Берниш – ювелир Лайонел – его слуга
Олиферн Рейнскьюр – ученик цирюльника ¹³
Трое стражей
Пажи, джентльмены, алебардисты, христиане, слуги, офицеры
Место действия – Лондон.

Turpe est difficiles habere nugas ¹⁴.

АКТ I

СЦЕНА I

Входят двое пажей с факелами, за ними Маллиграб, Фривилл, Малеро, Тисефью и Какетер.

Фривилл: Успокойся, мой дорогой надувала, мой добрый Маллиграб.
Малеро: Не вешай носа! А не то он капнет от грусти на твой испанский кожаный дублет, мой вряд-ли-честный Маллиграб.
Фривилл: Что, Какледемой смылся с кубками, которые вставляются друг в друга? А чего мы ждали? Говорю вам, он их переплавит до неузнаваемости.
Маллиграб: Умный бы погнался за ними и вернул.
Фривилл: Естественно, но где ты найдёшь средь нас умного?
Малеро: А как пропало блюдо? Кто его утянул?
Фривилл: Ладно, расскажу. Было так. Этот парень, у которого много денег, вдоволь ума, но ноль совести, обманщик Какледемой, приходит, значит, поздней ночью в таверну моего друга Маллиграба и спрашивает комнату. Но свободных мест нет.
Какледемой приходит вместе с бандершей госпожой Фуй, той, кто заведует соитьями ниже по улице. Они обедают дроздами, жаворонками и вальдшнепами. Хозяин таверны, Маллиграб, выходит к нему, говоря: "Благослови вас Бог". И удаляется. Тут в таверну входит слепой арфист в поисках аудитории, распаковывает свой инструмент и начинает играть. Буфетчик, кивком посланный за двери, выходит, зная, что те, кто зажимают один глаз, как стрелки из аркебуз, намекают, что он тоже должен ослепнуть.
Какетер: За закрытый глаз он ответит в Судный день.
Малеро: Главное, чтоб до того ему заплатили. А поэтому он не зажмурится надолго.
Фривилл: Короче, Какледемой оглядывает зал, в котором нет никого, кроме слепого арфиста (глаза которого закрыло небо, чтобы он не видел земных мерзостей), открывает оконную раму на улицу, прикарманивает кубки и блюдо, выталкивает свою спутницу в окно и сам задом, пятками вперёд следует за ней. Слепой продолжает играть один в пустом зале. Буфетчик возвращается, птички съедены, а кубки тю-тю. Он начинает причитать...
Тисефью: Но причитания до неба не доходят.
Фривилл: Буфетчик стонет, Маллиграб кричит, посуда пропала.
Маллиграб: Hic finis Priami!^*
Малеро: Ничего подобного. Не отчаивайся, мой плут Маллиграб.






Фривилл: Это справедливая напасть, вспомни грехи погреба и раскайся, раскайся!
Маллиграб: Я не отчаиваюсь, я повешу этого мерзавца Какледемоя и поставлю в этом деле точку.

(Уходит.)


Какетер (к Тисефью): Это у тебя настоящий камень? Он так и играет в свете факелов.
Тисефью: Сейчас развелась по свету масса фальшивок. Но уверяю тебя, это подлинный бриллиант.
Какетер: Можно я одолжу его? Меня он осчастливит при походе к любимой.
Тисефью: Пожалуйста, любезный Какетер, пользуйся.
Какетер: Спасибо, дорогой друг. (Ко всем остальным.) Ночь уже в разгаре. Джентльмены, пора нам и отдохнуть.

(Уходит вместе с одним пажом.)


Тисефью (пажу): А ну-ка дай факел. Найду незаразную проститутку и высплюсь. Счастливо оставаться вам обоим. – Шагай, мальчик!
(Уходит вместе со вторым пажом.)


Фривилл: И мне разреши откланяться.
Малеро: Нет, я тебя так не отпущу. Я должен проводить тебя до дома, оставлять тебя одного неосмотрительно, а то вино и юная кровь приведут тебя в один из домов терпимости.
Фривилл: Самые необходимые учреждения, Малеро. С момента, как я решил жениться, я только и молюсь, чтобы их не запретили.
Малеро: Зачем тебе это?
Фривилл: Я был бы не против, если бы мой дом стал одним из них. Женюсь я или нет, а мужчины любят всё, что у женщин ниже пояса, так же, как англичане любят нижние земли^*. По крайней мере война происходит на чужой территории, не у нас на пороге.
Дырка есть дырка, и не та, которая у колодок, куда вставляют голову у позорного столба. Молодость и аппетит делают нас членами клуба Геркулеса^**.
Малеро: Похоть есть смертный грех, Фривилл.
Фривилл: Не смертный, а самый сладкий, Малеро.
Малеро: Я уверен в том, что она наш главный грех.






Фривилл: Средний грех, а никак не главный.
Малеро: Грех, который разрастается до порока.
Фривилл: Только ночами, заверяю тебя.
Малеро: И всё-таки похоть грех.
Фривилл: Не хочу тебе врать, но я собираюсь пойти путём плоти.
Малеро: Не к куртизанке же?
Фривилл: К ней сáмой.
Малеро: Но они все грешницы.
Фривилл: Зато публичные.
Малеро: Мой милый друг, я буду откровенным.
Единственный, пожалуй, аргумент
За то, что нет души в нас, это похоть.
Она из всех нас делает глупцов
И дикарей, влеченьем обуянных.
Вступая с проституткой в связь, ты, друг,
Рискуешь репутацией, а также
Своим здоровьем. Более того,
Ты тратишь время, ну а с ним надежду
На лестнице карьерной преуспеть.
Ты в обществе теряешь положенье,
И всё из-за продажной твари, кто
Торгует плотью, это ли не дико?
Фривилл: А что бы ты хотел от женщин? Чтобы они работали на мужчин в поте лица? Так это они и делают. Каждый мужчина занят чем-то, а женщины следуют своей натуре. Бедная, полуразвалившаяся механическая жена твой идеал? Муж ложится с ней, законной женой, неохотно, а у него стоит только на падших женщин. Жена капитана хочет бóльших средств, пока он лежит где-то в чистом поле за границей, и ложится в объятия штатского у себя дома. Служанка джентльмена, который неравнодушен к её телу, оказывается беременной. Её выбрасывают на улицу. Разве не благое дело дать ей подняться? Разве не найдётся кто-то, кто будет готов помочь такой красотке? Разве благотворительность грех? Ты скажешь, что животные не берут денег за плотские удовольствия.
Но на то они и животные, а мы люди. Разве женщины для мужчин не лучшее вложение денег? Документ на землю может быть подделкой, дом может сгореть, одежда сноситься, вино, к сожалению, не выпить всё. Но истрать деньги на женщину, и тысяча к одному, что одна из них привяжется к тебе и останется с тобой до конца жизни. Им отнюдь не свойственна неблагодарность. Они платят quad за quo^*, ты поднимаешься, они падают; ты падаешь, они поднимаются, ты даёшь им французскую монету, а они тебе французскую болезнь^**. Да, они продают тело. А разве
 лучше продавать душу? Сейчас всё продаётся – честь, справедливость, вера, даже Сам Бог...

Малеро: Что, в бордель? Любоваться нечестивыми проститутками? Нет уж! Я начну ненавидеть весь женский пол, если увижу их.
Самое непотребное зрелище на земле – это вульгарные продажные женщины.
Фривилл: Тише, ты мне выносишь мозг. Если ты меня любишь, то пойдёшь.
Малеро: Что ж, я пойду, чтоб грешниц пристыдить. Порока вид – к любви небесной нить.
Фривилл: "Порока вид – к любви небесной нить." Клянусь, это смешно.

(Уходят.)

СЦЕНА II

Входят Какледемой и Мери Фуй.


Какледемой: Мери, Мери Фуй!
Фуй: Ну что?
Какледемой: Подойди ко мне, обожаемая, насквозь гнилая, пузатая сводня. Моя гнилозубая патронесса природного зла, отдай мне кубки.
Фуй: Учитывая все плюсы и минусы, мастер Какледемой, я боюсь, что вы захотите их продать.
Какледемой: Продаёт, причём индульгенции, католическая церковь, а я просто хочу их подержать.
Фуй: Зачем?
Какледемой: Просто так. Слушай, время сивиллиных карканий прошло с явлением Христа. Tempus praeteritum ^*. Не ты ли, клистирная ты трубка, сожгла своим огнём между ляжек древний храм Дианы? ^** Я не прав, сводня?
Фуй: Вы самый сальный, самый безбожный, самый похабный брат, которого я знаю, срамословящий женщин. Должна признаться, мы все едим с запретного древа. Что касается лично меня, члена Семьи любви, и, как иные считают, сводни, за которой множество грехов, то я ещё не опустилась до поедания рыбы по пятницам ^*.






Какледемой: Клянусь печеньем, макаемым в вино, как мне не злиться, ведь ты, чума на тебя, моя драгоценная бандерша, распространяешь болезни и поддерживаешь цирюльников, которые белят мочой волосы и заставляют пить её от люэса, когда те выпадают? Это ты полагаешь, что я злюсь на тебя, тогда как я превозношу тебя за твою полезную деятельность, что всем в удовольствие, как подлинный оратор.
Фуй: Продолжайте в том же духе. Как каждая пожилая леди, я люблю, когда меня нахваливают.
Какледемой: Тогда слушай. Итак, сводня. Эта профессия или призвание гораздо более ценное, чем двенадцать лондонских гильдий. Шерстобит, например, ценней кружевника, а шелкоткач ценней шерстобита, а золотых дел мастер ценней их обоих. Ты же, малышка Мери, ценней всех как сводня. В твоём магазине продаются достоинства от Бога, а не одежда, не разные ткани и не драгоценности. Называются эти достоинства девственностью и






 скромностью. Они столь редкие перлы, что их нет у обычных мелких торговцев. Те продают всё поштучно, а ты оптом. А кто твои покупатели? Не какие-нибудь срезатели мозолей или свиноводы, а богатые рыцари и состоятельные лорды. Все профессии получают прибыль за счёт неудовлетворённости других. Торговец, например, богатеет за счёт распущенности недовольной молодёжи, адвокат, благодаря досаде ответчика, врач, потому что его пациент страдает, и только моя сладкоречивая сводня наживается на чужом удовольствии, на том, что у мужчин стоит.
Какой справедливый доход! Какая благая нажива! Как это прекрасно для её призвания, торговли и жизни. Что касается её смерти, то она не может быть плохой, поскольку, во-первых, зло всегда перед её глазами, а, во-вторых, череп она и так носит на среднем пальце ^*. В заключение скажу так: сводня живёт хорошо и умирает хорошо, поскольку сводни обычно живут в Кларкенуэлле, а умирают в Брайдуэлле ^**. Dixi ^***, Мери.

Фривилл: Спасибо, сирена. Дай поцелую. Вот так. (Целует её.)
Ночь уже в середине. Спокойного сна.
Франческина: Отдыхать, дорогой. Приходить опять ко мне, стобы разлука быть недолгой.
Фривилл: Поверь мне, она будет недолгой.






Франческина: Ах, должна ли я тебе верить?

(Уходит.)


Фривилл: О да! (Пажу) Мальчик, посвети мне. Иди впереди!

(Уходит, но тотчас возвращается и подслушивает, что говорит Малеро.)


Малеро: Как может быть нечистым чудо? Разве
Любовь и красота не семена,
Посеянные Хаосом? Как страшно
Они порабощают нас, войдя,
Как шип из песни, в душу, что бессмертна!
Фривилл (в сторону): Ну, соколик, попался! Всё, ты на перчатке.
Малеро: Неужто все давалки хороши,
Как эта? Могут ли испортить нравы
Красавицу такую, как она?
Такую прелесть? Это нравы жутки,
А не она. Прекрасное лицо
Не может быть порочным. Гордым может,
Неверным и распущенным, но всё ж
Порочным нет. Искусство куртизанки
Влюблять в себя и нас тянуть к лежанке.
Но грех ли поддаваться ей, когда
Влюбляешься без всякого стыда?
Фривилл (в сторону): Клянусь, он втюрился! Обхохотаться можно!
Малеро: Что ж, я влюблён. Я оказался слабым
Пред новым чувством. Это ли любовь?
Краснеть от данной мысли мне не надо:
Влюбляться не грешно. В любви услада
Нас ожидает, без влеченья нет
Любви, а в жизнь она приносит свет.
Фривилл (к Малеро): Пойдём, друг. Разве не ты говорил, что продажные женщины самое ужасное зрелище на свете? Ты даже ради меня...
Малеро: Нет, ради тебя я изменил о них своё мнение. Они мне теперь кажутся лучше.
Фривилл: Неужто? Всё ж прости, что я заставил Тебя пойти.
Я действовал вне правил Моральных. Но, надеюсь я, что вид
Порока неприязнь лишь укрепит.
Малеро: Ты идёшь домой? Уже очень поздно.
Фривилл: Туда, друг. Только не отчитывай меня. Должен признаться...
Малеро: Какой ты всё же распутник!
Фривилл: "Краснеть от данной мысли мне не надо: Влюбляться не грешно..."
Малеро: Ты подслушал?
Фривилл: "В любви услада Нас ожидает..."
Малеро: Что ещё?
Фривилл: "Без влеченья нет
Любви, а в жизнь она приносит свет."
Что, кинуть палку захотелось? Полный
Долдон, кто не сигает в страсти волны.

(Уходят.)

АКТ II

СЦЕНА I

Входят Фривилл, пажи с факелами и музыкант.


Фривилл: Почти что рассвело. Вон там окно
Моей невесты Беатриче, там же
Её покои. А глаза её,
Что светятся любовью и поддержкой,
Мне в душу заглянули, обломав
Все ветви нижние былых желаний
И неестественных страстей. Прошу,
Играйте, ну а я спою под это.

(Поёт. Пажи и музыкант уходят. Сверху появляется Беатриче.)


Второе солнце! Видеть вас я рад!
Беатриче: Любимый сэр, я не могу ответить
Вам напрямую, бросившись на грудь,
Иль как-нибудь ещё, не подобает
Мне поведение такое, но
Присутствие мне ваше всех желанней.
Я дать могу лишь сердца колотьё
При виде вас, молчанье без потуги,
Стыдливость девичью и всё, что вы
Измените навеки после брака.
Не думайте, что будет вечно так;
Что я скромна, не дуйтесь. Мой ничтожен
Любовный опыт, в ваших он руках.
Не причините зла мне. Я как лучше
Хочу. Не игнорируйте меня.
Вы для меня сплошная добродетель,
И наши клятвы мне закон. Но вас
Хочу спросить я: так же Беатриче
Вы любите, как в день их дачи мне?
Фривилл: Ещё сильней, пожалуй. Клятв не может
Ни время отменить, ни я. Они
Незыблемы. Я ваш, дитя, всецело
И сердцем, и душой. Я вам клянусь,
Что только ваших буду ждать объятий,
Что только ваше личико стоит
Перед глазами у меня, что ваша
Краса затмила всё! Я б не хотел,
Чтоб вас другие видели мужчины,
Так безопасней будет мне. О нет,
Я не ревнив, но вы переменили
Меня, не до красавиц мне других,
Не до забав от скуки иль от лени.
Готов в пустыне оказаться я,
Но лишь бы с вами. Этого довольно.
Мне были б ваши радостью глаза,
Я, как вино, цедил бы свет их синий,
А голос ваш меня вводил бы в сон,
Когда не спится. Ваши я ресницы
Перебирал бы языком и щёк
Касался ваших бережным дыханьем.
Желанье жить вы пробудили, и
Страх смерти в сердце больше не гнездится.
Жить подле вас и умереть – таков
Удел блаженных, зависть для богов.
Беатриче: Вы слишком страстны, мой любимый. Разве Продержится такая долго страсть?
Фривилл: Продержится. Я крайностей противник, Но не в любви. Любовь ведь вся из них.
Беатриче: Что ж, вам видней. Я верю вам, любимый. Не обманите только! Вот кольцо,
Его носите как поруку чувства.

(Бросает ему сверху своё кольцо.)

Фривилл: Я с ним расстанусь с жизнью лишь. Пускай Оно сияет на моём мизинце.
Беатриче: Верю вам на слово. Утро уже в разгаре – это лучшее время дня.
Фривилл: Доброе утро, любимая! День нашего бракосочетания близок.
Беатриче: О, это самый долгожданный день!

(Уходит.)


Фривилл: Да будет день вам в радость, дорогая.


(Входит Малеро.)


Малеро: За бледным утром день пришёл, ланит
Его коснувшись синим цветом неба.
Как распевают птицы! Движет страсть
Их пеньем чистая, без похотенья.

(Поют соловьи.)


Они поют сонеты. В каждом крик:
"Мы влюблены". Так дышит свод небесный.
О, как же хорошо их душам! Нет
У них ни сводней, ни лежанок платных,
Ни бремени политики, ни уз
Общественных. Обычаи не могут
Заставить их краснеть, в них нет стыда.
Счастливые пернатые и звери,
В ком жар врождённый не назвать грехом!
Как вы отличны от людей несчастных,
Чью силу подрывают то закон
Страны их, то тиранские замашки
Властей их, а то цепи разных норм.
В природе добродетель, в общем, всюду,
Но в нашем мире пасть должна, затем
Она не та, что разлита в природе.
Влюбиться в проститутку! И кому?
Мне, мне, чьи жилы все забиты снегом,
Мне, чью карьеру всю свести на нет
Способна страсть при стольких-то шпионах.
Я пал, выходит. Полюбить любовь
Товарища! Идиотизм и только!
Все будут в курсе страсти, и позор
Суждён мне в свете с этих самых пор.
Фривилл: Diaboli virtus in lumbis est ^*. Доброе утро, друг. Я мог бы устроить тебе сейчас сцену, но ещё чего! Ты что, влюбился в куртизанку? Если ты продолжишь их презирать, тебе придётся возненавидеть мать и сестру, а это грех. Они ведь тоже женщины.
Малеро: Скажи, может ли мудрец влюбиться?
Фривилл: Оставь мудреца в покое. Ты и я можем.






Малеро: Разве этим я не предаю нашу дружбу?
Фривилл: Какая чушь! Ты всего лишь полюбил ту, которую любил твой друг. Я тебе её уступаю. Пользуйся! К этому времени до неё наверняка дошло, что я скоро женюсь, поэтому нам с ней всё равно пришлось бы расстаться. Считай, она теперь твоя.
Малеро: Я хочу только обнять её, слышать её голос, ещё, может быть, поцеловать.
Фривилл: Тот, кто довольствуется дымным запахом мяса на гриле, может прожить задёшево.
Малеро: Да, моему характеру противны Фальшивенькая скромность, ну а с ней, Сплошь внешней, сексуальное беспутство.
Фривилл: И что с того? Беспутство и пьянство весьма похвальны при самых предосудительных действиях. Ты не должен быть таким рациональным и холодным.
Аид и Зевс, кто мечет молыньи,
Не так страшны для мыслящих, как чувства Лишённый человек. Они одно –
Природа с философией. Влюблённость Есть центр, где линии со всех сторон Сойтись должны, а не забвенья сон.
Малеро: Почти согласен. Но влюблённость чистой Должна быть и сопровождаться, друг, Суровым воздержаньем.
Фривилл: Воздержанье
Твоё – желанье может победить.
Жар тушат жаром, свет изводят светом, Предмета пагуба лишь в нём самом.
Но эта мысль излишний груз для мозга.
Малеро: Что б ни имел в виду ты, Божий глаз Не дремлет, видя всё. Ложь, зависть могут Быть временной отсрочкой вышних благ.
Свет и обычай называют похоть Чернейшим преступленьем на земле.
Фривилл: Если ошибки числить в преступленьях, Тогда и преступленья не грехи,
А лишь ошибки. Друг, иди к ней тотчас!
Она даёт всем, а от такой давалки, как она, ты рискуешь заработать лишай, хотя тот бывает похож на гонорею, но что тебе? Ты ведь влюблён...
Малеро: Не выбирают смерть, она удел.
Фривилл: Не выбирают. Иди, иди! Куртизанки продают тело, а не свою любовь. Но делают это мастерски. Absentem marmoreamque putes^*. Впрочем, не ходи, если ты хочешь ответной любви...











Фривилл: Прощай, негодник. Остерегайся семейства Маллиграбов. (Фривилл и Малеро уходят.)
Какледемой: Пусть Маллиграбы остерегаются негодника. – Ты ведь, мальчик, цирюльник-хирург?
Олиферн: Да, сэр, ученик хирурга.
Какледемой: Ты хороший мальчик. Твой хозяин... где его дом? Кстати, как твоё имя?





Олиферн: Олиферн Рейнскьюр.
Какледемой: Рейнскьюр? Лекарство от почек, то есть страсти? Как интересно! Мы должны продолжить наше знакомство. Твой хозяин не заразен, не болен люэсом? Если да, ты должен залечить свои прыщи.
Олиферн: Отец мой умер... Какледемой: ...И лежит в гробу, Грех Пегги жаловаться на судьбу ^*.
Олиферн: Я, сэр, маменькин сын.
Какледемой: Маменькин сын? Хороший умный мальчик, тебе бы проповеди читать. К кому ты направляешься?
Олиферн: Я иду стричь мастера Маллиграба, торговца вином.
Какледемой: Ты знаешь Маллиграба?
Олиферн: Он мой крёстный, сэр.
Какледемой: Хороший мальчик! Я хочу, чтобы ты сделал для меня одну вещь. Меня зовут господин Пескарь.
Олиферн: Очень приятно, господин Пескарь. Какледемой: Одолжи мне свой таз, бритву и фартук. Олиферн: Как можно, сэр!
Какледемой: Отлично сказано. Хороший английский. Назови их цену.






Олиферн: Я её не знаю, сэр.
Какледемой: Хорошо сказал. Умный мальчик. Держи это как залог. Где вы встречаетесь?
Олиферн: Под вывеской "Три бритвы", сэр.
Какледемой: Знак доброго бритья, мой катастрофически умный мальчик. Я побился об заклад, что сам подстригу мастера Маллиграба. Понимаешь, это шутка, розыгрыш такой на пари, юмор, короче. Я верну тебе все твои вещи довольно скоро.
Олиферн: Что у вас на уме, уважаемый господин Пескарь? Какледемой: Ничего особенного. Розыгрыш, мальчик. На вот, выпей. (Даёт Олиферну деньги.) Всё верну.
Олиферн: Это не займёт долгое время?
Какледемой: Я честный человек. Так ты говоришь, "Три бритвы"?
Олиферн: Да, сэр.

(Уходит.)

Какледемой: Отлично. Если я не побрею Маллиграба, тогда мой ум притупился, и мне надлежит хорошенько прокакаться.
Итак, я цирюльник. Мой язычок выдаст меня, мне нужно замаскироваться. Вот фальшивая борода, а вот парик. Что же до моего родного языка, будем выбирать между испанским, голландским и валлийским. Нет, лучше возьмём шотландский.
Шотландский цирюльник, отлично придумано ^*. Вот и новое развлечение. Клянусь печеньем!.. С рубашек все игральные карты одинаковы, так и все негодяи выглядят для новичка невинными овечками. Итак, вперёд, драгоценный мой Какледемой!

(Уходит, переодетый цирюльником.)

СЦЕНА II

Входят Мери Фуй и Франческина с распущенными волосами, раздражённая.

Фуй: Доченька, не ярись так! Ты услышала, что твоя любовь женится, потому и раздражилась. Он тебя отринул, это правда. Он тебя оставил одну перед всем миром – ну и что теперь? Голубой цвет и белый, чёрный и зелёный оставили тебя, но разве нет красного и жёлтого, чтобы утихомириться? Разве в радуге только один цвет?
Франческина: Сифилис забери тебя за эту сентенцию! Пусть тебя уволокут десять тысяч чертей! Ты привести моя любовь, моя честь, моё тело к полный нуль.
Фуй: К полному нулю? Это я-то? Видит Бог, я делала для тебя всё, что могла. Разве я не продала твою девственность, а ты для меня как дочь, много-много раз? Чаще не получилось. Разве не я свела тебя с испанцем, доном Скёртоллом, с итальянцем, синьором Беирорани, с ирландским лордом, сэром Патриком, с голландским торговцем Хаунсом Геркиным Глюкиным Скелламом Флапдрагоном, и особенно с тем знаменитым французом? А потом с этим англичанином. Да, он на моей совести. Но он честный джентльмен. А теперь ты винишь меня за весь этот труд. Это моя награда? Я для тебя только сводня? Хорошо, Мери Фуй тебя оценили. Моё доброе сердце доведёт меня до приюта для бедных.
Франческина: Нет, добрая тётушка, этого не случаться. Ты ведь поможешь мне находить другую любовь, правда ведь?
Фуй: Ах, ненасытная! Ты что, решила сделать меня своей личной сводней? Ладно, пусть так. Сколько я уже для тебя всего сделала! Кто платил аптекарю? Разве не Мери Фуй? Кто выкупил твою шубку и манто? Разве не Мери Фуй? Кто находил для тебя клиентов? И не каких-нибудь грязных ирландских капитанов или клерков за два шиллинга, а настоящих джентльменов, которые платят за физическое удовольствие больше остальных в Европе, и не где-то, а в Лондоне. А теперь ты костишь меня, неблагодарное создание?
Франческина: Да подавись ты спермой, ведьма, сводня, шлюха! Не ты ли хвалить до небес Фривилл, стобы он стать моя любовь?
Фуй: Хвалила, признаюсь. Я говорила тебе, что он глупец, широкая натура, ходок по шлюхам, любит содержанок. Каюсь. Но что делать? Ветер поменялся.
Франческина: Именно так, злая женщина, распутная женщина, именно так. Сто теперь быть с моим прекрасным телом? Я продавать себя за два пенни всем встречным-поперечным. Но я отомстить! Клянусь десятью тысячами чертей, я полоснуть по горлу этого мерзавца и его любовь, и его друга. Легион чертей взять его! Пусть чума взять его, плюс огонь Святого Антония ^*, плюс неаполитанский люэс! Пусть он сгнить заживо!

(Входят Фривилл и Малеро.)


Фривилл: Франческина!
Франческина: О, мой дорогой, мой алдерлифест, моя любовь!
Фривилл: Ты почему не одета, как надо? А ну-ка, развлеки моего друга.






Франческина: Я сделать всё, стоб он развлекаться. – Тётушка Мери, госпожа Фуй, стулья для джентльмены.

(Поёт на французский манер, в быстром темпе.)


Моя любовь, ну развлекись, Пожалуйста, прошу.
Но он невесел, смотрит ввысь, А я допеть спешу
И сразу же поцеловать, И сразу же поцеловать Души моей пашу.
(Фривиллу) Твой друг невесел, как вот в этой песне. Ик ^* не любить задумчивых господ.
Фривилл: Желаю тебе того, что ты сам желаешь.

(Уходит.)


Малеро: Красавица, вы...
Франческина: Покажите себя молодцом и отриньте отринутое.
Малеро: Как отринуть такую редкость? Разве может быть грешно любить столь роскошное создание?
Франческина: О, моё бедное разбитое сердце!
Малеро: Не говори так. Он в тебе не видел
Того, что вижу я. Коль мудрость есть
На свете, то уже есть добродетель
Мне уступить тебя. Я страсти раб,
Люби меня! Твою любовь я буду
Считать достоинством своим, причём
Единственным. Ты хочешь, чтоб поклялся
Тебе я в том, что без тебя умру?
Франческина: Поклясться? Мне? Нет, нет, идите! Я не мочь больше слушать о любви. Нет и нет! Вы слишком уж непоследовательны. О, мужчины! Тираны, предатели! Насладятся нами и сразу бросают. Мы становимся ненавистны после ласк. О, моё разбитое сердце!
Малеро (в сторону): Я не должен так штурмовать её. Молчание и скромность – две главных добродетели. (Франческине) Вы станете моей любовницей?
Франческина: Любовницей? Ха-ха-ха!
Малеро: Вы разрешите мне возлечь с вами?
Франческина: Возлечь? С вами? О, нет. Вы, мужчины, все лжецы. Ик больше не способна любить.
Малеро: Это неважно. Дайте мне насладиться вашим телом.
Франческина: Вы кобель, сэр! Что вы такое обо мне решить?
Вы считать, сто я какое-то животное, сто пойду с кем-то в постель, ничего не чувствуя? Я трахаться только по любви, понимаете? О, какая чудовищная мерзость!
Малеро: Тогда я прошу вас полюбить меня и отдаться мне по любви.
Франческина: Назовите мне причины любить вас. Поклянётесь, что вы любить меня?
Малеро: Клянусь со всей серьёзностью, хотя не знаю последствий опаснее, дела более неразумного, цены более высокой.
Франческина: Так мне довериться опять? Я дура, Конечно, но не в силах отказать.
Скажите мне, сто даже пресыщенье, Усталость, время не убьют любви.
Малеро: Такой нет силы, умственной и прочей, Чтоб сомневаться в этом. Я клянусь,
Ваш преданный слуга навеки, леди.
Франческина: Вы сделаете для меня одну вещь?
Малеро: А я в состоянии её сделать?
Франческина: Вполне. Знайте, ик не любить этого Фривилла.
Малеро: И что?
Франческина: А то, сто ик теперь ненавидеть его.
Малеро: И что?
Франческина: Клянусь вот этим поцелуй, сто ик ненавидеть его всей душа.
Малеро: Хотел бы я побольше таких клятв. Поклянись ещё раз!
Франческина: Нет-нет. Вы когда-нибудь слышать, стоб кто-то влюбиться с первого взгляда?
Малеро: Это вещь самая обычная.
Франческина: А я думать, сто нет, до того часа, как я увидеть вас, хорошенький светлоглазый юноша. Так вы хотеть меня в постели?
Малеро: Больше жизни.
Франческина: Хорошо. Хотя ик принести клятву.
Малеро: Какую клятву?
Франческина: Лучше мне забывать о ней. Она сделать нас обоих несчастными.
Малеро: Дорогая, в чём клятва?
Франческина: Любезный сэр, вам придётся потрудиться над тем, стобы забыть меня, поскольку я должна забывать обо всех мужчинах. Пусть ваш сладкий ум забыться другой.
Малеро: Стоп! Желание распирает меня на части. Моё нетерпение не знает никакого сопротивления, не вынесет никакой отсрочки. Я ничего больше не хочу – только обладать тобой.
Франческина: Ик не любить Фривилл.
Малеро: В чём клятва, в чём клятва?
Франческина: Я давать клятву, что не буду трахаться ни с кем, пока Фривилл жить.
Малеро: Тогда он...
Франческина: Должен...
Малеро: Умереть!
Франческина: Да. Но вряд ли в вашей любви есть подобное неистовство. Вы хотеть быть со мной? Тогда надо, стобы он не быть.
Малеро: Ты станешь моей, если его не будет?
Франческина: Стану ли? Дорогой мой, гарантирую это таким вот страстный поцелуй. Но ик вовсе не настаивать, только если вы ненавидеть его так же, как я – смертельно! Однако я не собираться настаивать.
Малеро: Ты будешь моей и только моей?
Франческина: Только вашей? Разве возможно изменять подлинной любви? Я уже только ваша.
Малеро: Тогда ему не избежать конца, И это непреложно, как дыханье.
Франческина: Согласно клятве, пока жить Фривилл,
Не мочь ик ублажить вас пылкой лаской,
Но вы, я верить, снимете её,
И, как он умереть, мы лечь друг с другом.
Колечко у него есть, сто ценней
Ему, чем воздух, дар его невесты.
Так вот. Вы приносить кольцо ко мне,
И это будет знак, сто клятве больше
Мне следовать не надо, Малеро.
Малеро: Убить! Убить!
Франческина: Сделайте это безопасно, затейте внезапную ссору, бейте, когда увидите, сто он отступать. Если будет свидетель, подкупите его монетой-другой, и никто вас не заподозрить, любимый. Но я вас не науськивать.
Малеро: Нет, я убью его. Вы получите кольцо. А сейчас продемонстрируйте мне хотя бы часть своей любви.
Франческина: Нет, милый. Я давать клятву.
Малеро: Отложенные ласки хуже ада! Прощайте обе! Мне собраться надо.
Франческина: Прощайте! (В сторону) Сердце прыгает,
                                       сто месть
Моя оформилась. Друг кокнет друга.
Коль не умрёт он, мне висеть. Его
Невесту я унизить, чуть колечко
Прийти ко мне. Отвергнутые злей
Бывать, Фривилл, чем тысяча чертей!

(Уходит вместе с Мери Фуй.)


Малеро: Убить единственного друга? Это
Убить себя! Всё ж человек дерьмо,
Червей рассадник, он плевка не стоит.

(Плюёт на землю.)


Убить как плюнуть! Тело состоит
Его из той же самой почвы, что и
Вола иль лошади, убить его
Не представляется возможным, только
Единственная смертна часть, и к ней
Убийство приложимо. Разве, разум,
Не адское ты порожденье, коль
Способен возмутить саму природу
Священной нашей сути супротив?
Товарища убить, дабы добиться
Девичьей плоти, потерять себя
Из-за влеченья, что неодолимо,
Ну а потом утратить аппетит,
Добившись своего!.. Убийство, муки
Раскаянья в содеянном никак
Не компенсируются силой страсти,
Тогда как дружба – это связь двух душ.
Она не знает похотенья или
Разрядки краткой после долгих ласк,
Но, как река, с ключа начавшись, мощно
Растёт в теченье, в ширине своей.
Я допустил ошибку, Боже! Просто
Попасть впросак, когда твой занят мозг
Одним влеченьем и о ней все мысли!
Где воспитанье наше всё тогда?
Владеют нами похоть с нетерпеньем,
И хладнокровье наступает, чтоб
Впасть в смертный грех с открытыми глазами.
Вот это не ошибка, а порок,
Коль ты переступить себя возмог,
Мечтая о раскрывших чресла кралях.
Мой друг узнает обо всём в деталях.

(Уходит.)

СЦЕНА III

Входит Маллиграб и госпожа Маллиграб с мешочком денег.
Г-жа Маллиграб: Всё правильно, уверяю тебя. Здесь ровно пятнадцать фунтов.
Маллиграб: Это из-за тебя, проклятый Какледемой, я вынужден тратиться. Когда я тебя поймаю, то заставлю раскошелиться на ту же сумму. Ладно, цирюльник пришёл? Он меня подстрижёт, и я сразу двину на рынок, чтобы купить блюдо покрасивей взамен украденного. Так цирюльник здесь?
Г-жа Маллиграб: Мне кажется, муж, что небо против нашей с тобой профессии. Все наши вина англиканские, это правда, но меня совесть ест, что мы жарим рыбу на солёном масле, чтобы возбудить жажду.
Маллиграб: Иди, займись делом. Не забудь набавлять цену после кражи, чтоб нам отомстить за неё.

(Г-жа Маллиграб уходит. Входит Какледемой, переодетый цирюльником.)

Добро пожаловать. Ты чей будешь?
Какледемой: Я человек вдовы Рейнскьюр и готов к работе. Меня зовут Эндрю Шарк ^*.
Маллиграб: Пусть играет, да погромче! Всем веселиться! Рассчитай клиентов, иначе я пойду и повешусь. Чума на Какледемоя! Других ругательств он от меня не дождётся.

Он не только состриг мне волосы, но и кошелёк заодно!

АКТ III

СЦЕНА I

Входят Беатриче, Криспинелла и их нянька Путифер.


Путифер: Доченька, дитя любви, прочти-ка нам ещё раз сонет мастера Фривилла в честь того поцелуя, что ты подарила ему.
Беатриче: Вот, дорогая няня. (Читает)
Мне ваши губы, берега любви,
Послали поцелуй и жар в крови,
Теперь мне остаётся только, ну и так далее.
Криспинелла: Фу! Прошу тебя, сестра Беатриче, не читай дальше. У меня к горлу подступает тошнота, когда речь о поцелуях.
Беатриче: Чего вдруг, дорогая Криспинелла?
Криспинелла: Совсем не вдруг. Когда к моему лицу прикасаются губами, нарушается гигиена. Это одна из самых негигиеничных церемоний, один из самых неприятных обычаев для леди. У каждого джентльмена на лице нос, стоячий воротник и дублет, расшитый парчой. Всё такое жёсткое, торчит и колется, когда они вас целуют. А у нас ведь нежная кожа! Давеча меня поцеловал один адвокат с бородой, исколов мне всё лицо своей щетиной. Я потратила десять шиллингов на помаду, чтобы снять покраснение с кожи. Когда к нам вплотную подходит джентльмен или рыцарь, у него так и разит из гнилозубого рта. Когда он целует, его ноздри воняют как заплесневелая мозговая кость, а его борода язвит шею и грудь. Но мы должны целоваться, это вежливо! Я бы с удовольствием целовалась, если бы поцелуи не были как выпускание газов вам в губы.
Беатриче: Фи, Криспинелла! Ты говоришь слишком общо.
Криспинелла: Ни в малейшей степени, сестра. Мы не должны стыдиться говорить то, что у нас на уме. Я не постесняюсь говорить о сексе, если я думаю о нём.
Беатриче: Я уйду, если ты будешь продолжать в том же духе.
Криспинелла: Уйдёшь, правда? Теперь на тебя напала стыдливость. Мы спокойно выговариваем такие слова как убийство, предательство, воровство, за которыми скрыты деяния воистину постыдные, тогда как акт, самый что ни на есть натуральный, необходимый всем, мы обходим молчанием. Вы будете внимать лицемерной девственнице, которая со стиснутыми зубами публично станет отрицать то, что она в частном порядке сама слушает с открытым ртом. Что до меня, я люблю природу без покровов, без мерзости обычаев. Я облекаю мысли в слова, исключительно правдивые и решительные. Та, чья свобода говорить становится её добродетелью, будет считать необходимым думать только о том, что достойно. Я не люблю запретных вещей, но только если они запрещены добродетелью, а не политикой. Те книги, которые запрещены, пользуются бóльшим спросом, чем разрешённые. Так и в природе. То, что запретно, влечёт больше остального.
Беатриче: Ты на опасном пути, сестра. Мы сохраним всё в секрете, но мир откорректирует тебя. Единственная добродетель женщины – это скромность.
Криспинелла: Фи, фи! Добродетель – качество свободное, приятное, большегрудое, если хочешь. Я люблю уверенность в себе. Что же до ложной скромности, кислой, аскетической закрытости, они не дают ничего, кроме грубой кожи и запора. Из ничего и выйдет ничего ^*. – А ты, няня, что думаешь?
Путифер: Дни моего думанья давно прошли, девонька. Но за поцелуи я буду стоять горой. Это моя область. Скажу так: госпожа Беатриче выходит замуж. Её получит в жёны прекрасный джентльмен и сильный, гарантирую. Его ноги, как столбы, нос, как у льва, лоб, как у быка, а борода нежная, как песок. Твоя свадьба, Беатриче, на этой неделе, и сейчас я прочту лекцию вам обеим, как
 вы должны вести себя с мужьями хотя бы в течение месяца после заключения брака. Я разбила себе череп об эти правила, а внутри было много мозгов.
Криспинелла: Читай свою лекцию моей сестре, дорогая няня, ибо могу тебя заверить, что я никогда не выйду замуж.
Путифер: Не дай Господь! Что же ты тогда будешь делать?
Криспинелла: Выходить за кого-то? Нет, спасибо. Мужья как карты в лото, число не выпадет, пока мимо не пройдут сорок фишек. Обычно мужья безответственные, доминирующие созданья, напоминающие кораллы: когда те под водой, они нежны и мягки, но когда их достают из воды, они мгновенно твердеют. Они не склоняются перед вами больше, а норовят разлететься на куски.
Пока ваш будущий муж ухаживает за вами и его участь зависит от вас, он сама учтивость, он у ваших ног. Но стоит вам пожениться, он становится камнем, негнущимся тираном, пока не становится как вода: чем больше вы его обнимаете, тем меньше можете удержать. Нет, я лучше буду принадлежать сама себе. В худшем случае я стану острячкой, но ни в коем разе не дурой.
Беатриче: А как же добродетельный брак?
Криспинелла: Добродетель и брак относятся друг к другу так же, как мужчина и его конь. Иногда, правда, добродетель приводит к браку, и тогда его можно назвать удачным. Но обычно брак не про это. Ибо мужчина может существовать без коня, как и конь без

мужчины. Так и брак чаще всего вне добродетели, а добродетель, уверяю тебя, вне брака. Но твой брак, сестра, по моему впечатлению, будет счастливым. У твоего избранника хорошая фигура, он джентльмен, приятный внешне, но без броскости, у него верные глаза, он, насколько я знаю, человек уравновешенный. Он не будет тебе изменять, я надеюсь. Смотри, а вот и он!

(Входят Фривилл и Тисефью.)


Фривилл: Привет, красавица.
Криспинелла: Доброе утро, брат. Ладно, можешь поцеловать. – Доброе утро, поклонничек.
Тисефью: Доброе утро, жизнь моя.
Криспинелла: Твоя жизнь? Ты называешь свою девушку жизнью?
Тисефью: Жизнью, да, почему нет?
Криспинелла: За сколькими девушками ты ухаживаешь?
Тисефью: Где-то за девятью.
Криспинелла: Значит, у тебя девять жизней, как у кота.
Тисефью: Мяу! Ты за это ещё поплатишься.
Криспинелла: Не думаю. Но хорошо, что ты даёшь мне сидеть. Мы, женщины низкого роста, предпочитаем разговаривать сидя, ибо когда мы встаём, разница в росте небольшая. Так что сидеть лучше.
Тисефью: Тогда ты должна носить чопины ^*.
Малеро: Любимый друг, коварный ум не знает радости и удовлетворения...
Фривилл: Что это за страсть такая, мой дорогой Малеро?
Малеро: Можно шутить сколько угодно, но меня подначивали на твою смерть.
Фривилл: Значит, задастая блудница сошла с ума от потери своего любимого клиента?
Малеро: Она абсолютно рехнулась.
Фривилл: Конечно, приревновав меня к моей невесте?
Малеро: Всё верно.

Фривилл: Она хотела бы заполучить это колечко.
Малеро: Да, и сердце вдобавок. Я должен принести ей это кольцо как доказательство того, что ты мёртв, поскольку ты отказался с ним разлучаться, пока жив. Только если я сделаю это, она отдастся мне. И больше никак.
Фривилл: Чертовка! Ничто так не порочит нас, как мы сами. Врачи злоупотребляют лекарствами, юристы портят законы, а женщины бесчестят женщин. Ты поклялся, что убьёшь меня?
Малеро: Не я, а моя похоть, прежде чем разум пришёл на выручку. Но я должен ей обладать. Я, рассудительный человек,
должен насладиться её телом, зная, какую чёрную душу она прячет в себе!
Фривилл: В двадцать три мужчина говорит: "О, сладкое наслаждение!" А в сорок три он вздыхает: "Проклятые прыщи!" Ты должен немного остыть в своём нетерпении. Таков рок, таков рок.
Малеро: Но я обязан с ней переспать!
Фривилл: Я понял, понял! Вечером сегодня
Мы разыграем маску. Ты придёшь.
Другое мы устроим представленье:
Затеем ссору, и такую, что
В ней обойтись без шпаг нам невозможно
С тобою будет. Я отдам кольцо,
А сам на сутки или двое суток
Так схоронюсь, что слухи поползут
Усильем сводней, де, я на дуэли
Убит. Все видели её, и ложь
Предстанет правдой. Ты ж беги к блуднице,
Дай ей кольцо и телом насладись.
Когда ты палку кинешь ей, мы оба
До рези посмеёмся надо всем.
Малеро: Подумать надо.
Фривилл: Что тут долго думать!
Страсть твою надо удовлетворить.
То, что считалось преступленьем прежде,
Сегодня мода, и не лишь в одежде.

(Уходят.)

СЦЕНА ΙΙ

Входят мастер Берниш и Лайонел, за ними Маллиграб с кубком в одной руке и распиской в другой. Какледемой, переодетый французским торговцем, стоит у другой двери и подслушивает.

Маллиграб: Я в данный момент без кошелька, но вот вам расписка за кубок и блюдо.
Берниш: Сгодится и расписка. Вы хороший человек. Итак. Кубок, позолоченный внутри, тридцать две унции, одиннадцать фунтов, семь шиллингов, плата до первого июля.
Хорошее блюдо, хороший человек, хороший день, всё хорошо!
Маллиграб: Это моё невезение. Я повешу мерзавца. Нет, сначала он как следует погниёт за решёткой, пусть заговорит его совесть. Я найму другого мерзавца, который покажет ему, что он проклят, а потом я удостоверюсь своими собственными глазами, что он висит, не спев ни строчки псалмов. Только бы у него оказалась одна шея!
Берниш: Вы слишком кровожадны. Я больше не нужен?
Маллиграб: Нет, сэр. Прошу вас, одолжите мне своего слугу, чтобы донести блюдо до дому.
Берниш: С лёгкостью, сэр. (Лайонелу) Поможешь, и будь аккуратен.

(Берниш уходит.)


Маллиграб: Будь очень осторожен, прошу тебя. Отдашь кубок и блюдо госпоже Маллиграб в руки.
Лайонел: Не волнуйтесь, сэр.
Маллиграб: Повторяю, в руки госпоже Маллиграб.
Лайонел: Не бойтесь, я доставлял и более драгоценные вещи, чем эти, женщинам прямо в руки.

(Лайонел уходит. Какледемой выступает из своего укрытия.)


Какледемой: Месье, не кýпите мыло? Отличное мыло, камфорное!
Маллиграб: Убирайся прочь!
Какледемой: Оно отмывает до блеска! И для бритья лучше нет!
Маллиграб: Ни слова про бритьё! Я уже побрился. Тысяча чертей на него! Я уже побрился.

(Уходит.)


Какледемой: Лис жиреет, когда его проклинают. Я мог бы побрить его ещё глаже. Мои губы совсем слиплись от этого кубка. Ничего, я поимею и новый. Я буду полоскать горло этим виноторговцем, и когда он вываляется у меня во рту, я выплюну его. Я плут. Совесть у меня точно не заболит. Реши я укусить честного джентльмена, бедного поэта или священника, у которого на обед одни свиные хвосты, потому он и страдает запором, я был бы проклят без права покаяния.
Но надуть этого подагрика, этого коллекционера пробок от бочек Маллиграба так же законно, как стричь овец и отбирать яйца у кур.
Креветки в масле не нужны ослам, они их не едят, а потому им их не положено. Мой драгоценный Какледемой, клянись и дальше печеньем, макаемым в вино, и продолжай свою деятельность во благо! Только берегись лестниц на виселицу и узла на верёвке, а ещё телег, в которых возят преступников. Посмотрим, смогу ли я стянуть новый кубок и блюдо.

(Уходит.)

СЦЕНА III

Входят госпожа Маллиграб и Лайонел с кубком и блюдом.


Г-жа Маллиграб: Нет, останься и выпей чего-нибудь. Как поживает твоя хозяйка? Я знаю её очень хорошо, мы были с ней близки. Она была всегда хорошим, терпеливым созданием. Я всегда вспоминаю добром твоего хозяина, честного человека. Он знавал меня до того, как я вышла замуж. Честный он человек и рукастый.
Он многого ещё добьётся, и его жена порядочная женщина, вот так. Она стала краситься, чтобы клиентов было больше у её мужа.
Красивая жена и дубовые резные панели лучшие украшения для магазина. Думаю, её муж того же мнения. Да пребудет с тобой Бог, юноша. Я подтверждаю, что приняла товар.

(Лайонел уходит.)


Я подтверждаю, что приняла товар. Красивое выражение. Вот что значит иметь образование и вырасти в таверне. У меня всегда собираются джентльмены, я вожусь только с лучшими, как леди. Помещики, даже рыцари сидят у меня за столом, некоторым я ссужаю деньги в долг. Многие мужчины не прочь бы со мной переспать, и я им доверяю. За это они обходятся со мной по-рыцарски, говорят ласковые слова и приносят в сезон охоты разную дичь. Хотя мой супруг выбился в олдермены, его успех построен моим умом. На мне вообще лежит всё. Мой смешной муж не догадывается ни о чём, а на мне, повторяю, всё.

(Входит Какледемой.)

Какледемой: Доброго часу вам, хозяюшка!
Г-жа Маллиграб (в сторону): Что за странное пожелание, доброго часу! Отвечу подобным. (Какледемою) Красивых мыслей вам, сударь.
Какледемой: Ваш супруг и мой хозяин, мастер Берниш, посылают вам свежего лосося. Они оба придут к вам на обед, чтобы обмыть добрым вином ваш новый кубок. Ваш муж просил отправить кубок и блюдо со мной назад, чтобы добавить на них гравировку.
Г-жа Маллиграб: Где доказательство того, что это правда. Нет доказательства? Тогда проваливайте, не на ту напали.
Какледемой: Ваш муж просил передать в качестве доказательства, что его начисто побрили, обобрали, то есть, сегодня утром.
Г-жа Маллиграб: Грустное доказательство, но правдивое. Вот, забирайте. (Даёт ему кубок и блюдо.) Прошу, передайте от меня привет вашему хозяину, но особо хозяйке. Скажите им, что я буду бесконечно рада их визиту.

(Уходит.)


Какледемой: Бесконечно рада! Ты провёл, Какледемой, простодушную женщину. Клянусь печеньем, макаемым в вино, совесть не должна тебя мучить! Экскременты всегда хорошо пахнут для того, кто гадит. Давай, смывайся отсюда!

(Уходит. Возвращается г-жа Маллиграб со слугами и столовыми приборами.)

Г-жа Маллиграб: Расстилайте скатерти и – слышите? – надушите их. А то трактир провонял табаком. Я не выношу этот безбожный табак; один старейшина меня заверил, что в Семье любви табак не в ходу. – Расстилайте, расстилайте без складок. – Господи, эти слуги всё делают кое-как! – Этим вы показываете своё воспитание, а я по сестринской линии леди. Говорю это вам методически. – Откуда я взяла это слово, методически. А, вспомнила. Сэр Аминадав Руфь ^* просил целовать его методически. И оно мне запало в душу.

(ВозвращаетсяМаллиграб.)


Маллиграб: Теперь куда? Что с тобой сегодня? Куда ты намылилась?
Г-жа Маллиграб: Хватит меня разыгрывать! Ты идёшь?
Маллиграб: Куда? Спрашиваю тебя в последний раз!
Г-жа Маллиграб: Как куда? К мастеру Бернишу – есть лосося. Господи, как тебе не надоест шутки шутить?
Маллиграб: Чего вдруг, чего вдруг?
Г-жа Маллиграб: Чего вдруг? Разве не ты послал того же человека, который приходил за кубком и блюдом, забрать лосося?
Маллиграб: Ничего не понимаю.
Г-жа Маллиграб: И велел, чтобы я пришла чуть позже, чтобы его съесть с тобой у ювелира?
Мллиграб: Ах, моя погибель! Ты сошла с ума?

Г-жа Маллиграб: Вот что, дури кого угодно, только не меня! Ишь, решил из меня идиотку сделать! Смотри, я быстро наставлю тебе рога! Слышишь меня?
Маллиграб: Жена, пожалуйста, не злись! Может, это я сошёл с ума; может, я просто пьян; или что-то другое. Ты гораздо выносливей меня, и можешь стерпеть то, чего я не могу. Но я не буду плакать, не буду сквернословить. Небо знает, о чём я думаю. Пошли, послушаем музыку. Молиться я брошу. Всё, что нам нужно сейчас, это музыка попечальней. Если небеса решили покровительствовать мерзавцам, я в молельню больше ни ногой.
Вступлю в какую-нибудь другую секту. Нынче на это мода.


(Уходят.)

АКТ IV

СЦЕНА I

Входят сэр Хуберт Саббой, сэр Лайонел Фривилл, Криспинелла,
другие дамы и господа, слуги с факелами.


Сэр Хуберт: Побольше света! – Добро пожаловать, сэр Лайонел, вскорости мой сват. – Следите за факелами!
Слуга: Господа в масках здесь.
Сэр Хуберт: Позови нашу дочь, пусть спускается. – Ага, они здесь. – Встаньте для танца по своим местам.

(Входят господа в масках, среди них Фривилл, Тисефью и Какетер. Когда начинается танец, входит Беатриче. Первый танец заканчивается, и все разбирают партнёров на второй.
Фривилл приглашает Беатриче. Тут входит Малеро и грубо выхватывает Беатриче из рук Фривилла. Они обнажают шпаги.)

Фривилл: Учтите, сударь, я шутить не стану. Вы мне заплатите за сей плевок.
Малеро: Отлично.


(Бросают перчатки к ногам друг друга.)

Фривилл: Превосходно. Беатриче: Я прошý вас, Любимый, за меня не рисковать Своею жизнью.
Сэр Лайонел: Что нашло на парня?
Сэр Хуберт: С чего их разногласье началось?
Фривилл: Та язва, что таилась долго в теле, Теперь открылась.
Сэр Хуберт: Я прошу, Фривилл,
Вас помнить, что вас ожидает свадьба.
Беатриче: Отец, посоветуйте ему что-нибудь! – Любимый, опустите шпагу.
Фривилл: Всё хорошо, любимая. Наш спор Закончится, надеюсь, очень быстро.
Сэр Хуберт: Нас ждёт ещё банкет. Вы оба там Помиритесь.
Фривилл: Женитьба, сэр, не может Вдруг делать трусов из мужчин.
Сэр Хуберт: Сынок,
Не жар, а разум храбрости зарок.


(Все уходят. Остаются лишь Тисефью и Криспинелла.)

Тисефью: Что ты мне припасла? Какую дерзость? Ты крошка-обезьянка, вот ты кто!
Криспинелла: Да ничего я не припасала. Просто хотела сказать, что ты весь состоишь из металла: у тебя бронзовое лицо, свинцовые мозги и медно-рыжая борода ^*.
Криспинелла: Нет-нет! Ты вовсе не любишь меня.
Тисефью: Клянусь чем угодно, что влюблён в тебя по уши. Пусть кто-нибудь скажет, что это не так! Ах, если бы ты пошла за меня...
Криспинелла: Можешь думать, что угодно. Моя сестра знает, что я поклялась на вине не выходить ни за кого, кроме тебя.
Я когда-нибудь выйду замуж, но надеюсь, что это будешь не ты.

Тисефью: Клянусь, я скоро подорву здоровье, служа тебе! Подумай о моих словах хотя бы, и благосклонно.
Криспинелла: Не могу обещать. Спина у меня не горбатая, мне не нужно скрывать лицо. Нет, всё-таки замужество – это почётно. Ты думаешь, тебе пойдёт роль рогоносца?
Тисефью: Клянусь Творцом, нет! Только не мне!
Криспинелла: Почему нет? Но спасибо за твои слова. Я спала сегодня утром на спине, и мне снились странные сны. О, Господи, как быстро они забываются! Так ты идёшь на банкет?
Тисефью: Если ты будешь моей, ты останешься собой, обещаю! Мой кошелёк, моё тело, моя душа – твои! Только не болтай без умолку дома, будь сдержанной за столом и бесстыдной в кровати, и все императрицы Европы будут завидовать тебе.
Криспинелла: Ни одно доброе сердце не может говорить прямее! Мой отец согласится, что же до меня...
Тисефью: Тогда вот так! Ещё раз! (Целует её.) Лучше брака Нет ничего, особо в позе рака.

(Уходят.)

СЦЕНА II

Входит Фривилл, беседуя с кем-то невидимым. Малеро стоит в проёме другой двери.

Фривилл (громко): Ты добродетель вроде как ценил
Во мне, позволь же мой насытить разум,
А не мой жар. (К Малеро) Всё хорошо идёт,
Все нашу ссору зрели, но не в курсе,
Куда пошли мы, чтоб начать дуэль.
Неужто добродетель с мозгом вкупе,
А также дисциплина иль молитв
Количество не в силах поумерить
Твой аппетит и остальную блажь?
Малеро: Безбожна страсть, и разум здесь бессилен.
Жить без неё абсурд. Неужто я
Не властен совершить деянья, имя
Которых даже произнесть грешно?
Фривилл: Не властен, нет.
Малеро: Однако Франческиной
Я должен обладать.
Фривилл: И будешь. Вот
Тебе кольцо. Его продемонстрируй
Паскуде этой. Для неё я мёртв
Отныне стану. Слухи разнесутся
Об этом быстро. Спрячусь я на два
Всего лишь дня. Её ты должен трахнуть
В сей промежуток.
Малеро: Но все заключат,
Что я тебя убил. Схватить убийцу
Все захотят. Где мне найти тебя,
Чтоб это заключенье опровергнуть?
Фривилл: Шатью ты знаешь, ювелира?
Я Ему доверил наш комплот.
Малеро: Напрасно. Есть слабости у всех.
Фривилл: Всех хуже тот,
Кто, зная их, на ложный путь встаёт.
Малеро: Ты прав, но страсть мой подавила разум,
Я стал безумен, не в себе. Прощай!
Фривилл: Прощай!


Малеро: Душе вовек запретен рай,
Коль женщина все поглотила мысли.

(Уходит.)


Фривилл: Как наши отношенья быстро скисли!
Коль другом мне остаться надлежит,
Я буду против твоего порока.
Я постараюсь вразумить тебя,
Чтоб ты почувствовал свою ошибку.
Как засосало, друг, тебя в неё!
Я вовсе не подамся к ювелиру,
А спрячусь так, чтоб не нашли меня.
Я, Малеро, отныне оставляю
Тебя лишь на двоих – мерзавца и
Блудницу. Прав ли я? Нет, иль отчасти.
Я чист не до конца. Нет никого,
Кто был бы полностью от зла отбелен,
Ну разве что святые. Серебро
Без примесей встречается нечасто,
А добродетель, если вдруг она
И абсолютна, не подмога слабым.
Придётся крест нести. Чтоб был конец
Счастливым, должен глад унять самец ^*.

(Уходит.)

СЦЕНА III

Входит меланхоличная Франческина, её ведёт Какледемой.


Какледемой: Иди впереди, Франчи, развратница. Вот так! Отлично! У тебя задница загляденье, а грудь мягче, чем языки придворных жополизов, чем дёсны старушек, чем пенисы стариков. Моя красотка...
Франческина: Заткнись, балабол!
Какледемой: Как бы не так! Ах, какая ты сладкая, потаскушка моя! Вся насквозь лицемерная, отдаёшься невесть кому, крутишь шуры-муры. Поцелуй меня, прекрасная куртизанка, ну, поцелуй!
Франческина: Чума на тебя!
Какледемой: Хадамой кей, не хмурься, медианфон теукей ^*. Вот, смотри. Нумерон кей, серебро, блифефор кани, кубок: ас кей не мой блегефой отеестон, дурочка! Если пойдёшь со мной, он станет твоим.
Франческина: Отлично. Мне нужно сопровождение. Ик выходить из дома.
Фуй: Внизу живёт похотливый мерзавец. Иностранец, неженатый пройдоха. Он грязно ругается, чтит сводней, и у него пустые карманы. Он тебя сопроводит.
Франческина: Хорошо. Где мой веер? Я скоро вернуться. (Мери Фуй уходит.)
Мой месть состояться. Тысяча чертей! Во мне нет ничего от Бога, кроме страсть; никаких мысль, кроме гнев; никакой жалость, кроме кровь; никакой душа, кроме дьявол. Если ничего хорошего мне нет, я стать несчастье для других.

(Уходит.)

СЦЕНА IV

Входят сэр Хуберт, сэр Лайонел, Беатриче, Криспинелла, их нянька
и Тисефью.

Сэр Лайонел: Никто его с вечера не видел? Я молю Бога... Но уверен, всё хорошо. Небольшая размолвка, и что? Они наверняка помирились. Не бойтесь ничего.
Беатриче: Молите Бога, чтоб всё было хорошо, как делаю я!
Тисефью: Но его не могут найти, сэр, нигде.
Сэр Лайонел (к Беатриче): Не делайте такое страшное лицо! Мне очень нравится ваша сестра. Она быстра и полна жизни.
Ей бы пора замуж.
Криспинелла: Замуж? Нет уж! Хотя, конечно, я выйду замуж. Говорят, старики лучше всех.
Сэр Лайонел: Это точно, красавица.
Криспинелла: Вы вдовец?
Сэр Лайонел: Увы, да. Но влюбись я в вас, могу заверить, что во мне нашлось бы ещё много огня.
Криспинелла: Я уже влюблена. Дайте глянуть на вашу ладонь. Вы были бы готовы на всё ради меня?
Сэр Лайонел: Ради вас? Пожалуй...
Криспинелла: Вы были бы готовы стать рогоносцем? Клянусь, это было бы забавно девушке моих лет выйти за старика, даже уютно. Разве не уютная вещь всё время заботиться о муже, слышать его вечный кашель, касаться его грубой кожи, его тёплых рук и ледяных ног? Его глаза почти ничего не будут видеть, и точно у него не будет зубов. Я всегда мечтала обеспечить чужое счастье и преследовать при этом свои желанья... Нет, такой брак воистину замечателен!..
Сэр Лайонел: Ну-ну. Вы пошли бы за меня?
Криспинелла: А вы мне гарантируете?..
Сэр Лайонел: Пятьсот фунтов годовых?
Криспинелла: Нет... Что вы умрёте в течение двух недель.
Сэр Лайонел: Нет, дорогая Криспинелла.
Криспинелла: Тогда Криспинелла заверяет вас, что не пойдёт замуж за старика.

(Входит Франческина в сопровождении загримированного
Фривилла, переодетого торговцем.)


Фривилл: Леди и джентльмены, объяснить всё мог бы и я, но эта женщина скажет всё лучше.
Франческина: Сэр, моя речь обращаться к вам. У вас был сын?
Сэр Лайонел: Что значит, был? Он и есть.
Франческина: Неважно. Я прийти сказать, сто некий господин Малеро убить его.
Беатриче: Несчастная, несчастная я!
Сэр Хуберт: Присмотрите за нашей дочерью.
Сэр Лайонел: Каким образом вы это знаете?
Франческина: Если вы идти со мной, ик приводить вас туда, где вы сами слышать, как Малеро признаваться в этом своими собственными губами. Там вы мочь схватить его и отомстить
за свой сын и моя любовь.
Сэр Лайонел: Он был вашей любовью, госпожа?
Франческина: Он был, сэр. Пусть ваша дочь слышать это. – Не плачьте, леди. Молодой человек, которого убивать, не любил вас, поскольку приходить за любовь ко мне.
Беатриче: О, моё сердце! Я тоже буду любить вас. Я не могу ненавидеть то, что он любил. О, страсть! О, горе! Моё сердце не выдержит!
Криспинелла: Успокойся!
Беатриче: Горе не умеет говорить ^*.
Франческина: Посмотрите сюда, леди. Он давать мне ваше кольцо и шутить по поводу ваша доброта.
Беатриче: Он бы не сделал такого зла – не любя, жениться на мне. Но он вправду меня часто передразнивал. Благородные умы полны жалости, если не любви. Однако моя любовь навеки с ним! – Няня, расшнуруй мне корсет. – Я не настолько амбициозна, чтобы считать, что он должен любить только меня. Это было для меня радостью – любить только его.

Франческина: И быть презренной, оскорблённой, так ведь? Надо же вам было влюбляться в такого человека!
Беатриче: То, что вы говорите, неправда. – Сестра, как ты думаешь, мы увидимся в другом мире?
Криспинелла: Что ты имеешь в виду, сестра? Беатриче: Мне б с ним хотелось повидаться снова. Меня он бросил, что в любви не ново.

(Беатриче, Криспинелла и нянька уходят.)


Сэр Хуберт: Идёмте все за этой дамой. Нас Она проводит, где он будет. Нужно
Нам услыхать признание самим.
Сэр Лайонел: Что ж, решено. Пойдёмте все за нею. – Вы не должны нас, леди, обмануть.
Франческина: Коль я вас обмануть, тогда готова Ик жизнью заплатить за свой обман.
Сэр Хуберт: Быстрей тогда.
Сэр Лайонел: О, рок!
Тисефью: Вы там потише. Укроемся давайте в тёмной нише.

(Все уходят, Фривилл остаётся.)


Фривилл: и ей откроюсь. Стоп! Нет, нет.
Любовь от горя делается крепче.
О небо! Девушку такую взять
Мне в жёны – небывалое везенье!
Она святая. Горлинка моя!
Зло мерзкой шлюхи, ревность, плюс интриги
Не пошатнули её веры в нас.
Как мало в этом мире сходных с нею!
С какой печалью, скромностью она
Мою кончину встретила. И страстью!
С каким терпением и добротой –
Мои интимные проделки! Трое
Будь ей подобных, точно б две спаслись
Из-за того, что первая такая.
Как хорошо, что я предусмотрел
Шаги блудницы и под маской скрылся.
Ей будет сложно план осуществить
По опорочиванью всех причастных.
Карает Провидение людей,
Злом обуянных. И порок Фортуне
Любезен не всегда, лютея втуне.


(Уходит.)

СЦЕНА V

Входят сэр Хуберт, сэр Лайонел, Тисефью, Франческина и трое
констеблей с алебардами.


Сэр Хуберт: Засядем здесь. И тише, не шуметь. От нашей слежки многое зависит.
Сэр Лайонел: Ночь движется к молчанью всех людей. Уж скоро полночь.
Франческина: Сэры, моя спальня Недалеко. Вам будет лучше в ней, Стоб слышать всё.
Сэр Лайонел: Пошли, но незаметно!

(Уходят. Констебли остаются.)


Какледемой (за сценой): Куда податься мне? Ох-хо-хо-хо!


(Входит Маллиграб.)


Маллиграб: Это его голос! Это он! Готовится, сволочь, есть на моём блюде и запивать моим кубком. Он не сможет пройти мимо этого места, уже поздно. Я схвачу его! Он будет мой, сей надоевший всем Какледемой. Он будет висеть, в чём есть. Я найму члена нашей секты, чтобы тот определил его в еретики до повешенья. А когда он умрёт, я помочусь на его могилу.

(Входит Какледемой.)


Какледемой: Дорогие шлюхи, доброй ночи! И тебе, Франчи! Bonus noches ^*, мои всехние!
Маллиграб: Знаете ли вы, мерзавцы, чем это для вас чревато?
1- й констебль: Мы знаем, чем это чревато для тебя.
Маллиграб: Господин констебль, тут ошивался глашатай, честный парень, он вам может рассказать, кто я такой.
2-й констебль: Правда. Он нам сказал, что ты известный ворюга. Как сидят колодки? Мы всё про тебя знаем, а для такого колодок мало. – Тащите его в тюрьму!
Маллиграб: Глашатай... Вот паскуда! Почему, почему?..


(1-й констебль уводит Маллиграба.)

Какледемой: А потому! Ха-ха. Превосходно, просто отлично! Ну, мой драгоценный Какледемой, твой торговец вином сцапан. Он у меня будет пердеть фейерверками, пока я оставлю его в покое.
Завтра его засудят. Клянусь Богом, мои мерзопакости не знают себе равных! Время соснуть, хотя бы на полчаса.

(Какледемой уходит вместе с другими констеблями.)

АКТ V

СЦЕНА I

Входят Франческина, сэр Лайонел, сэр Хуберт, Тисефью,
переодетый Фривилл и офицеры.


Франческина: Добро пожаловать в мои покои.
Сэр Лайонел: Но как вы знаете, что он убил И что он непременно к вам вернётся?
Франческина: О, минхер, ик рассказать вам всё. Мэтр Малеро вбежать в мои покои, тяжело дыша, шпага в крови. Он сказать, что убить Фривилл, и умолять спрятать его. Ик развлекать его, обещать, что он будет жить и лечь со мной. Он уйти, а ик (стобы избывать свой грех) побежать к вам, отцу моя любовь, стобы предать его.
Сэр Лайонел: Не бойтесь. Добрые дела, мамзель, Способны искупить грехи любые ^*.
Фривилл: Передам.
Франческина: Пожалуйста. И добавьте сто-нибудь, сто унизит её.
Фривилл: Добавлю.
Франческина: Правда? Как мне повезти с вами! Она сойти с ума. Вот, возьмите это кольцо. Скажете, сто мне противно носить сто-то, сто принадлежать ей или ему. Ик изводить её. Ик не мочь любить её: слишком она честная и чистая.
Фривилл: Вы это признаёте? Вы ведьма. Оставьте меня с ней наедине.
Франческина: А вы сводить её с ума? Вы мой лучший слуга. Хватит на сегодня! Я пошла спать.

(Уходит.)


Фривилл: Ты всем несчастье принесла. Бесслёзна
Ты, женщина. Ты монстр, чертовка ты!
Как добродетельными быть всем прочим,
Коль процветаешь ты, а не они?
Я тотчас же отправлюсь к Беатриче,
Она наплакалась довольно. Всё ж,
Надрывно как она переживала
Мою кончину! Хватит биться ей!
В объятия её нырни скорей
И всё забудь! Не говори, а думай,
Как друга вырвать из тюрьмы угрюмой.

(Уходит.)

СЦЕНА II

Входят Беатриче и Криспинелла.


Беатриче: Сестра, почему женщина не может убить себя? Почему позорно умереть, когда нет силы жить?
Криспинелла: О, сестра, такие вопросы не для нас. Мы должны следовать Божьей воле.
Беатриче: Какой Божьей воле? Разве наша пытка увеличивает Его славу? Или наше горе Ему в удовольствие? Разве сосок няньки, помазанный полынным раствором, мешает младенцу его сосать?
Разве небо, сделав нашу жизнь невыносимой, настаивает на том, что мы не должны жить? О, лучшая из сестёр, терпеть раны, когда можно навсегда покончить с болью, супротив природы, то есть против Бога.
Криспинелла: Сестричка, перестань, а не то я расплачусь. Любовь
Фривилла к тебе не была фальшивой.
Нет, эту самку он не так любил.
Скорей всего она ему обрыдла,
За что она и вызверилась вся.
Беатриче: Сестра, коль не был он фальшив, кого я
Тогда навеки потеряла? Коль
Он был фальшив, тогда чего я плачу?
Я скорбь сама от головы до пят.
Лишь в ней я нахожу успокоенье.
Скорбь, как любовь, не знает послабленья.

(Входит нянька Путифер.)


Путифер: Мой поклонник, господин Какетер, хочет навестить вас.
Криспинелла: Сестра горюет, так что, няня, нет.

Не к месту он, как на латыни слово
Honorificabilitudinitatibus ^*. Звучное, но бессмысленное. Его общество как скобки в устной речи. Можешь с ним поговорить, но сюда не впускай.


(Путифер уходит. Входит Фривилл без стука в гриме.)


Фривилл: Красавицы, привет вам от меня.
Криспинелла: Сэр, к нам без стука никогда не входят.
Фривилл: Прошу прощенья. (К Беатриче) Миссис, я принёс Мелодию, чтоб чуть остыть от слёз.
Беатриче: Мне всё равно. Разбейте лучше сердце! Вы видите, я до сих пор жива.
Коль я люблю его, мне время сгинуть.
Фривилл (поёт): Любовь, как ты сладка!
Хоть слаб я с нею.
От каждого кивка
Её краснею.
Любви секретна цель.
Причин не знает сердце.
Любовь находит щель
В сердечной нашей дверце.

(Беатриче падает в обморок.)


Криспинелла: Хватит! Моя сестрёнка в обмороке. – О, любимая сестра!
Фривилл: Закройте двери. – Моя Беатриче!


(Снимает фальшивую бороду и усы, раскрывая себя.)


Да будет проклят наш с Малеро комплот! Моя драгоценная любовь!
Криспинелла: Она приходит в себя! Больше воздуха! Она дышит.
Беатриче: Где я теперь? Я умерла? Пошла
На небо я? О, господин, меня вы
Хоть не любили, а к себе причли
Вы Беатриче в вашей вечной жизни.
Я разве не на небесах теперь?
Фривилл: Любимая моя! Прошу, очнитесь!
Беатриче: Вы говорите? Я вас вижу, сэр.
Так, значит, я жива? Причины нету
Теперь мне умирать. Не дайте мне
От счастья разорваться на кусочки!
Фривилл: Я жив, родная, чтоб сказать: вы всё,
Чем я владею, лучшая из женщин!
Я несколько, увы, перемудрил.
Простите мне, что причинил вам горе.
Криспинелла: Брат, буду откровенной: ты почти смертельно
разыграл нас.
Фривилл: Не буду отрицать: я был жесток.
То, что случилось, Криспинелла, сделать
Тебя намного вежливей смогло.
Я многое узнал в небрежном виде
Французского торговца, да и вы
Узнали обе, что любовь не шутка.
Нет радостнее в мире ничего,
Чем то страданье, что уже мертво.
Беатриче: Так, значит, жив ты? Ты не призрак, значит?
Я, кажется, от радости умру.
Она такая ж крайность, как и лихо,
Я ж к середине золотой клонюсь.
Фривилл: Не может небо не почтить наградой
Такую девушку, как вы. Прошу
Меня простить: я должен вновь Дюбоном
Стать ненадолго, чтоб пролить бальзам.
Мне сладостно, что я открылся вам.

(Надевает фальшивую бороду. Входит Тисефью.)


Тисефью: Новости, новости, новости!
Криспинелла: Устрицы, устрицы, устрицы!
Тисефью: Что опять не так, красотка? Разве это не лучше, чем быть в вечном раздраженье, что ненавистно живым и безразлично мёртвым? Мы должны жить в полную силу. Хватит язвить, мы всё равно женимся. Я хочу, чтобы моя жена хохотала, когда я умру, но улыбалась мне, пока я жив. Несносно видеть женщину, когда она жалуется, и при этом глаза её сухи. Пусть горюет, но щёчки остаются кругленькими. Несносно, когда жена держит мёртвого мужа за пятку, тогда как она готова была выцарапать ему глаза при жизни. Всё это, ей Богу, смешно.
Криспинелла: Господин, вы заговариваетесь!
Тисефью: Я опасался, что найду венок на катафалке этой красавицы. Время, опыт и разнообразие лечат женщин.
Криспинелла: Так в чём новости? Рассказывай!
Тисефью: Никогда не проси меня ни о чём. Ты можешь только приказывать. Вот новости:
Суд, что сегодня состоялся утром, Приговорил убийцу Малеро
К петле назавтра.
Криспинелла: Но вы все слыхали,
Как он сказал, что ювелир Шатью
Всю знает правду, приютив Фривилла.
Тисефью: На это он поставил жизнь свою,
Но утвержденье оказалось ложным.
Шатью не слыхивал и слухом про
Комплот Фривилла и не знает, где он.
А Малеро божился, что он там,
Тем самым нож себе вонзил он в сердце,
Поскольку ложь подобная равна
Самоубийству. По закону кара
Должна последовать мгновенно, но
Две казни – это слишком. Маллиграба
Сегодня вешают. Болтают, что
Всё это розыгрыш, в виду имея
Пеньковый галстук. Будто может тот
Быть шуткой. Если да, то очень скверной.
Фривилл: Что Маллиграб сделал?
Тисефью: Его приговорили к повешению. Сукин сын в бешенстве, пока не утратил все чувства.
Фривилл: За что его? Есть свидетели? Случай ясный?
Тисефью: Всё подозрительно. Он опроверг
Нападки все. Был ночью плащ украден,
И оказался у него. Он сам
Признался, что держал его, однако
Не крал плаща, а где-то подобрал.
Но судьи, оказалось, знали место,
Где он доходно торговал вином,
Оно не полюбилось им. Возможно,
Вино прогорклым было в тот денёк.
Короче, Маллиграба осудили.
Но слышали б вы жалобы его,
Его молитвы! Тут любой покойник
Расхохотался б от души – таким
Комичным был он в жестах, словно мим.
Криспинелла: Не пойти ли нам всем на казнь?
Беатриче: Тебе решать, сестра.
Тисефью: Редкое зрелище. Если да, то нам нужно поспешить. Телеги с осуждёнными ездят быстро.
Криспинелла: Ты сопроводишь нас. (К Фривиллу) А вы будете нашим гидом.
Фривилл: К вашим услугам.
Тисефью: К услугам? Я не вожусь с торговцами. (Криспинелле) Может, он твой любовник?
Беатриче: Или мой. Мы должны жить в полную силу, сам сказал.
Тисефью: Вот вам и добродетель! Кто поверит
Красивым лицам и слезам, тот туп,
А я не туп. Она из женщин – значит,
Умеет лгать. И ложью озадачит.
Криспинелла: Не вешай спешных ярлыков, не то
Ты оттолкнёшь всех лучших в этом мире.
Пошли, пошли! Горяч ты, Тисефью,
Спишу порок на молодость твою.

(Уходят.)

СЦЕНА III

Входит Какледемой, переодетый судебным приставом.

Какледемой: Я погрузил пристава в алкогольный туман. Он пьян, жутко пьян! Ничего, поправится. Я переоделся в его мундир.
Надеюсь, из этого мне не выйдет ничего дурного. Я ведь честный человек, хоть порой и мерзавец с некоторыми. К этому времени мой торговец вином думает только об аде и сере. Он уже пердит огнём. Клянусь печеньем, макаемым в вино, казнь уже скоро.
(Входят сэр Лайонел, сэр Хуберт, Малеро в цепях, Тисефью, Беатриче, Криспинелла, Фривилл, Франческина и офицеры с алебардами.)

Малеро: осуждён на смерть, но мне не стыдно.
Краснеют за причину. Мне обидно
Уйти из жизни ни за что. И всё ж
Я похотел, а, значит, прав правёж.
Фривилл, я утверждаю, жив. Он где-то,
Но есть, хоть песня Малеро и спета,
И кровь безвинного падёт на вас.
Покайся, суд, хотя бы в этот час!

(Какледемой вытаскивает из его кармана кошелёк.)

Сэр Лайонел: Сэр, приготовьтесь. Оправданья жалки.
Малеро: Нет, не болит в нас совесть из-под палки,
Моя чиста. Я с падлой не возлёг
И бедным отдаю свой кошелёк.
Какледемой: Вы уже его отдали, сэр.
Малеро: А ты ловкач! (Франческине) Теперь, чертовка, даже
Воспоминание несносно мне
О том, что я тобою восхищался!
Тот, кто воспитан хорошо, кто из
Потомственных дворян, кто доброй славы
Носитель, кто любим друзьями, вмиг
Лишается всего. Нет, никого он
Не убивал, а шлюху полюбил.
Он не глупец, а конченный дебил!
Франческина: Этот мужчина не в себе. – O Боге нужно тебе думать и попрощаться с жeнское тело, с мир, со всем.
Малеро: Прощай.
Фривилл: Прощай.


Франческина: Чего это вы прощаться? А?


(Фривилл срывает грим.)


Фривилл: Сэр, я твоё прощенье. Но запомни,
Нет хуже похоти каменоломни,
Где спину гнут рабы. Ни уговор
Ума, ни доводы друзей, ни жажда
Напиться крови в этой вот манде
Не в силах сладить, друг, с проклятьем тела.
Малеро: Не уходи! Постой. Договори.
Франческина: Вот мерзкий дьявол! Сто теперь мне делать?

Фривилл: Из лап желанья вырвать чтоб его,
Я разыграл свою кончину – так, как
Хотела эта дьяволица, и
Крючок закинул, поменяв свой облик.
Его подстилка заглотила, плюс
И леску с ним. Теперь на суше бьётся,
Свою стихию, ночь, сменив на день. –
Ты думаешь, нет на порок управы? –
Избавимся же от неё, шалавы!
Сэр Лайонел: Ты удивил нас всех! Сын, не держи
Нас в темноте.
Фривилл: Я освещу обзор вам,
Но только позже. Здесь не место речь
Произносить. Одно лишь: все несчастья
Из-за неё, ей осуждённой быть.
Сэр Лайонел: В тюрьму её! – Как можете вы с сердцем
Таким жизнь продолжать?
Франческина: Я промолчать,
Пожалуй. Потерять клиента хуже,
Чем быть в петле. Любовь моё оружье.

(Уходит под стражей.)


Сэр Лайонел: Под батоги её, а там в тюрьму!
Фривилл (К Малеро): Как ты, мой друг?
Малеро: Как был, без измененья.
Нет, впрочем, измененье есть: вся страсть
Отхлынула куда-то. Ты, дружище,
Смог положить конец ей. Я теперь
Весь твой опять, а не, как зверь, опасен.
Да, похоть худшее из зол, и с ней
Напоминаем диких мы зверей.


(Входят Маллиграб, госпожа Маллиграб и офицеры.)


Офицер: Расступитесь! Место для заключённого.
Маллиграб: Прошу вас, не ведите меня на казнь по Чипсайду^*. Я задолжал мастеру Бернишу, ювелиру, и боюсь, что он вышлет пристава вдогонку.

Какледемой: Не труди свою лысую башку, брат во Христе, а лучше подумай о том, что тебе предстоит. Что касается твоей шеи, то, как сказал Плиний Младший или Марк Туллий Цицерон, а, может, кто-то ещё, нитка, втрое скрученная, не скоро порвётся ^*.

Маллиграб: Что ж, я не первый честный человек, который был превратно осуждён, и, смею надеяться, не последний.
Какледемой: Сэр, желаю тебе крепкого желудка и челюстей: тебя ждёт отменный ужин перед казнью.
Маллиграб: Честно говоря, есть мне совсем не хочется. Можешь взять мою тарелку. Я привык поститься по вечерам.
Г-жа Маллиграб: Муж мой, пора тебе подумать о Боге. Время настаёт. Если бы тебя повесили за дело, я бы не расстраивалась. Я знала многих честных и невинных людей, которых повесили за дело, но ты-то осуждён совсем ни за что!
Kакледемой: Добрая женщина, успокойся! Прошу выслушать меня в приватной атмосфере. Я вдовец, ты почти вдова. Пригласишь меня к себе в дом, к своему столу и другим своим блюдам?
Г-жа Маллиграб: Для тебя у меня всегда найдётся аппетитная ляжка и пуховая кровать. (К Маллиграбу) Поспеши, муж!
Маллиграб: Хочу признаться. Если я что-то кому-то должен, я того или ту прощаю от всего сердца. Если кто-то должен мне, пусть отдаст деньги моей жене.
Какледемой: Я позабочусь, чтобы твоей жене заплатили, заверяю тебя.
Маллиграб: А теперь, прилипала, оставь бедного Маллиграба.
Г-жа Маллиграб: Нет уж, я прослыву неблагодарной, если тебя оставлю. Буду с тобой, пока тебя не вздёрнут.
Какледемой: Но, брат, брат, ты должен задуматься о своих грехах! Ты откупоривал грешные сосуды, ты заставлял нас пить регулы вавилонской блудницы. Если хороший эль, грушовка, медовуха и сидр были древнебританскими и троянскими напитками ^*, то ты принёс Папские вина, испанские вина, французские вина, tam Marti quam Mercurio^**; твои мускат и мадера ввели во искушение многих добрых христиан. Ты был винным сутенёром. Вспомни свои ночные грешки, которые были явно не по вкусу твоим клиентам.

Маллиграб: Признаюсь, признаюсь, каюсь и всем прощаю. Да простится мне тоже. Кстати, ты знаешь некоего Какледемоя?
Какледемой: Ладно, хорошо. Я его знаю! Честный человек и симпатичный, всегда ладит со своими соседями, их жёны ласково отзываются о нём.
Маллиграб: Где бы он ни был, кем он ни был, он единственная причина моего повешения. От всего сердца прощаю его. А ведь он мог бы меня спасти, выступив вперёд и рассказав, как на самом деле всё было.

Какледемой: От всего сердца, значит, прощаешь? А как насчёт кишок? От них тоже? Разве не ты хотел, чтобы он гнил в ржавых цепях, чтобы его повесили, в чём он есть, а потом, когда его похоронят, помочиться на его могилу?
Маллиграб: Я говорил это, поскольку был жёсток сердцем. Но я всё прощаю, и да буду сам прощён.
Какледемой: Клянусь печеньем, макаемым в вино, ты мой обожаемый Маллиграб! Воззри на своего Какледемоя, его дорогой торговец вином, его катастрофически славный малый,
воззри и возрадуйся!


(Преображается в себя.)


Тисефью: О, Господи, был один негодяй, а стало два! Какледемой: Никаких негодяев, мой обожаемый друг! Ибо – смотри! – честный Какледемой возвращает всё то, что он позаимствовал, чтобы заявить всем вам: он делал то, что делал, исключительно euphoniae gratia ^* – во имя ума. Я снимаю все обвинения с этого торговца вином, как он снял все обвинения с
 меня. Всё было сделано, чтобы подчеркнуть ум, мой мальчик Тисефью и мои обожаемые друзья.

Тисефью: А ты льстивый негодяй!
Какледемой: Ну да. Это хороший торговый обмен. Скажу лишь, что льстивый негодяй не должен быть придворным, хоть я много слышал о придворных, которые стали льстивыми негодяями.
Сэр Хуберт: Так, значит, всё хорошо? Всё уладилось?
Маллиграб: Мне хочется заплакать от радости!
Г-жа Маллиграб: Мне тоже хочется заплакать, хоть не знаю, от чего!
Тисефью: Ещё не всё! Вам надо решить по поводу зятя и вашей дочери.
Сэр Хуберт: Неужели она пошла на это? Как прекрасно! Вы хотите пожениться прямо сейчас?
Тисефью: Да, отец. Петля и брак меняются местами за один час. Какледемой: Мои обожаемые друзья, тогда я приглашаю себя на вашу весёлую свадьбу. Ну а последующая любовная возня – дело только ваше.

(Выступает вперёд и адресуется к аудитории.)


Теперь я обращаюсь к вам, мои Геликонские галанты, и к вам, обожаемые друзья из ямы.
Веселье длилось два часа, вернее
Чуть больше двух. Азартом пламенея,
Надеюсь, зритель получил своё.
Мы демонстрировали ум, копьё
Его бросая в зал, но ум так сложно
Улучшить; надо очень осторожно
Шутить. Боимся возгордиться мы
От нашей пьесы. Выходя из тьмы
На свет, не льстим себе, что нет похожей,
Но всё ж оригинальней нету тоже.


(Все уходят. Занавес.)