Сегодня, 5.05.2009 подготовил Дневник для № 6, 2009 «Детей Ра». Вывешиваю.

В начале 2009 года я переехал на Арбат. Открываю для себя эту великую улицу. Хотя с Арбатскими переулками связан давно — в Знаменском работаю уже пять лет. Первый мой собственный офис был открыт в Афанасьевском десять лет назад. Как-то жизнь связана с этими местами. Вот сочинился незамысловатый стишок.

и вот я старый хрыч московский и мне о чем-то говорят
борисоглебский трубниковский лебяжий знаменский арбат

арбат ар-батя ты босоту и знать шутя объединил
люблю из дома на работу идти счастливый как дебил

люблю арбат не донимая его как хищный гей-маньяк
люблю грозу в начале мая когда в «му-му» я пью коньяк

люблю арбат так любят пешки ферзя ведь он неотразим
люблю и новые кафешки и старый зоомагазин

люблю арбат так шеф газпрома наверно любит уренгой
люблю и выходить из дома люблю и приходить домой

Ходил на церемонию награждения Премии имени И. П. Белкина.
Видел божественную Беллу Ахмадулину. Легендарную и прекрасную Беллу Ахмадулину! Более того, мне повезло десятикратно — я оказался в зале рядом с ней и ее мужем художником Борисом Мессерером. Естественно, я не сводил глаз со знаменитой четы. И даже, каюсь, невольно подслушал их разговор.
Белла Ахатовна сказала:
— Я хочу остаться в середине зала, а в первые ряды не пойду — неудобно.
На что Борис Асафович ответил:
— Может быть, и неудобно. Но зато там видно лучше.
И они пересели.
Выглядит Ахмадулина прекрасно, такая же молодая, красивая и стройная. Она — мой кумир, а я ее верный поклонник.

6 марта 2009 года был концерт певца Сергея Захарова в Театре эстрады. Во время концерта прошла и презентация книги Лены Ерофеевой-Литвинской о нем, которую выпустило мое издательство «Вест-Консалтинг». Мне как издателю предоставили слово. Я минут семь говорил о моем замечательном товарище Сереже хорошие слова. Я всегда считал и считаю, что Сергей Захаров — национальное достояние, один из символов России. Талантливый, красивый, гонимый. Самородок. Гений. Я бы сравнил его с Сергеем Есениным, Эдуардом Стрельцовым… Сережа из той же когорты. Обо всем этом я и сказал. Да, нет Захарова сегодня на экранах нашего мракобесного ТВ, не звучат его зычные, истинно русские песни. Какие-то безголосые полудурки — теперь герои экрана. Но это пустая пена, она сойдет, и никто о ней не вспомнит. А Сережа — голосище и талант, и легендарная личность, и его любит страна, и страшные, может быть, скажу слова, но это хорошо, что его в свое время посадили. И хорошо, что отлучали от концертов и всячески зажимали. Нет истинного художника без такой драматической — роскошной! — биографии. А у Сережи все есть. И Богом данный могучий талант, и природная красота, и смешанная кровь, и невероятная судьба, и прекрасное доброе сердце. Главное — после его песен люди становятся лучше. А все-таки в этом одно из предназначений искусства. На следующий день Сережа позвонил мне — мы с ним, как всегда, долго и сердечно говорили.

25 марта 2009 года ходил в Центр развития русского языка на торжественный вечер в честь Горьковской премии (одним из ее учредителей является журнал «Литературная учеба», где я довольно часто печатаюсь).
Лауреатами стали Константин Ваншенкин, Владимир Орлов, Надежда Горлова, Валентин Курбатов, Александр Васькин и Алиса Ганиева.
Увидел Людмилу Путину (она сидела в первом ряду) — раньше видел ее только по телевизору.

Лицо открытое, простое, добродушное.
В перерыве я, набравшись смелости, подошел, представился. Очень удивился, что меня не стали прогонять. Все-таки жена такого крупного чиновника.
Подарил ей книгу Елены Ерофеевой-Литвинской про Сергея Захарова. Людмила Александровна поблагодарила.
Потом я как-то совсем обнаглел и, увидев своего хорошего знакомого Максима Лаврентьева, сказал:
— Людмила Александровна, хочу Вам представить замечательного поэта и заместителя главного редактора «Литературной учебы» Максима Лаврентьева.
Макс не растерялся и галантно поцеловал даме руку.
Охранники стали смотреть на меня с удивлением. Кто такой? Что за фрукт? Неужели он из ближнего круга? Почему он представляет жене премьера поэтов?
В общем, забавно и странно, что меня не прогнали взашей.
На том же вечере встретил Сережу Арутюнова и его супругу. Она на седьмом месяце. Дай Бог, чтобы у них все было хорошо!

1990 год. Бахыт Кенжеев говорит мне: «Обрати внимание, в Саратове появилась очень интересная поэтесса — Светлана Кекова. Напечатай ее у себя в газете «Семья», у вас ведь тираж 5 миллионов. Света будет счастлива!»
Я как-то по глупости пропустил мимо ушей.
2004 год.
Издаю журнал «Дети Ра». Через одного своего знакомого прошу известную поэтессу Светлану Кекову дать стихи в саратовский номер журнала.
Отказ.

Более двадцати лет назад я дебютировал как стихотворец на страницах солидного журнала «Дружба народов» — помогли Т. А. Бек и Н. Б. Иванова. Они работали в отделе поэзии. Сейчас, честно говоря, мне весьма неловко за те давние, чудовищно несовершенные сочинения, но тогда я, разумеется, был на седьмом небе от счастья — надо же напечатали, признали...
Впрочем, речь сейчас даже не о тех старых стихах. Речь совсем о другом. А именно — о замечательном русском писателе Сергее Баруздине, который многие годы редактировал журнал, а помимо этого делал много хороших дел, в частности, помогал детям.
Сразу после выхода моей подборки Сергей Александрович прислал мне, зеленому дебютанту, трогательное письмо. Понимаю, что это было типовое письмо, но все же… Воспроизвожу его сейчас полностью.

Поздравляю Вас со стихами в № 3 нашей «Д.Н.»! Не забывайте нас и впредь! Одновременно большая просьба к Вам. Пошлите мне, пожалуйста, в редакцию одну-две любых книги из Вашей личной библиотеки с Вашими автографами для нашего подшефного Нурека: «Интернациональной дружбинской библиотеке в славном Нуреке от одного из авторов «Д.Н...» и т.д.
Хорошо?
Очень жду!
Всего Вам самого-самого доброго!

Сейчас я печатаюсь очень активно, но просьб о книжках для подшефного детского дома ко мне, увы, больше никогда не поступало.
Все понимаю — и то, что письмо было типовое, и то, что Баруздин был не ангел, но все же…

О Евгении Евтушенко написано, пожалуй, не меньше, чем написал он сам.
И все-таки несколько штрихов к его портрету.
В конце 1988 года я был стажером отдела литературы журнала «Огонек». Коротичевского. Отдел был очень сильный. Заведующий Олег Хлебников, сотрудники — Владимир Вигилянский, Андрей Чернов, Людмила Наточанная, Жора Елин, Миша Пекелис... Подвизались и мы с Илюшей Мильштейном. Я в основном рецензировал стихотворную почту, за что получал какие-то деньги, а Илюша писал мудрые литературоведческие статьи, которые, как правило, доводил до ума прекрасный человек Владимир Вигилянский, который теперь священник. Не удивительно.
Работали мы очень много, засиживались допоздна. Люди к нам в отдел приходили замечательно-интересные. Берестов и Сарнов, Рыбаков и Богуславская... Со многими я тогда познакомился.
А Евтушенко фактически работал у нас. Он вел рубрику «Муза двадцатого века». Весь отдел ему помогал. Особенно Мильштейн.
Актерские способности знаменитого поэта меня поражали. Пример. Звонят Хлебникову. Трубку снимает Евтушенко.
В трубку говорят:
— Это Олег Никитович?
Евтушенко отвечает:
— Что Вы, что Вы! Это его помощник. Я сейчас за ним сбегаю, извините...
Ну, мы все хохочем.
Евтушенко все время придирался к моей одежде. Я тогда ходил в полосатых полувоенных штанах за 32 рубля. Хорошие, удобные штаны. На другие денег не хватало.
Евтушенко говорил:
— Если бы ты приехал в Штаты, тебя могли бы арестовать. Подумали бы, что ты милитарист.
Я отвечал:
— Когда поеду в Штаты — переоденусь.
Однажды вечером Евтушенко сказал:
— Сегодня мы поработали хорошо. Поехали отдыхать.
Хлебников позвонил своей жене Анне Саед-Шах, Евтушенко — жене Маше.
Хлебников, Мильштейн и я влезли в евтушенковский «Мерседес», и мы поехали в ЦДЛ. Водителем у нас был Поэт.
По дороге я спросил его:
— Евгений Александрович, раньше в книжечках библиотечки «Огонька» все время указывалось, в каких странах Вы побывали. Раньше было просто перечисление. Затем стали сообщаться точные цифры. В последней книжечке указанных стран оказалось шестьдесят две. А на сегодняшний момент?
— Восемьдесят пять! — гордо выпалил Евтушенко.
По дороге я рассказал, что до сих пор храню книжку «Куда ведет Хлестаковщина?». В ней Борис Панкин клеймит позором тридцатилетнего Евтушенко за интервью западным СМИ.
Поэт стал выпрашивать у меня эту книжку:
— У меня ее нет. Подари!
Я пообещал.
Приехали в ЦДЛ. Жены поэтов находились уже там. Евтушенко тут же заказал банкетный столик. Стали выпивать. Евгений Александрович произносил тосты за всех присутствующих. Очень много сказал добрых слов об Олеге Хлебникове, Мильштейне. Сказал что-то и в мой адрес. Захвалил. Даже было неудобно. Я промямлил что-то невразумительное. Типа того, как я счастлив быть в такой компании! А потом — не знаю, как у меня вырвалось?! — я вдруг сдуру ляпнул:
— Евгений Александрович, извините меня... Я Вас очень уважаю как человека, старшего товарища, фотографа, журналиста, путешественника, но считаю: все, что Вы написали после двадцати пяти лет в стихотворной форме очень слабо. Во всяком случае, мне это не нравится. Искренности стало меньше, а политики больше. И вообще, все Ваши стихи можно пересказать прозой. А значит, это не стихи.
Возникла длительная, тревожная пауза.
— Он плохо кончит! — только и сказал грустный Евтушенко.
Потом инцидент был как-то замят. Выпили мы тогда немало. И помирились. Стали говорить друг другу комплименты.
Неожиданно меня окликнула какая-то девушка. Оказалась — это моя знакомая певица Х. Вид у нее был весьма раскованный. Декольте. Длинные распущенные волосы. Ярко накрашенные губы. Мы стали болтать. Евтушенко так и ходил вокруг нас. Пришлось их познакомить.
Потом Илюша Мильштейн стал долго и протяжно читать стихи Германа Плисецкого, чем привел в восторг и Евтушенко, и всех остальных.
Во время банкета почему-то поднялся вопрос, еврей ли Евтушенко?
— Ни грамма еврейской крови у меня нет. Я — латыш, — просветил нас поэт-интернационалист. — По отцу Гангнус, во время войны фамилию сменил, а вот брат мой родной (сводный) по отцу еврей. И очень хороший человек. Как и его папа.
Под занавес сего мероприятия все мы целовались и обнимались. Евтушенко сказал мне:
— Ты мой друг. Теперь все новые года встречаем вместе!
Я чуть не прослезился. Меня приблизили!
Интересно Евгений Александрович расплатился.
— Плачу я! — гордо крикнул он. И полез в сумочку к своей очаровательной жене Маше.
Потом мы не виделись примерно полгода.
Я уже работал в газете «Семья» литературным редактором и корреспондентом. И должен был брать интервью у Бориса Егоровича Панюкова, тогдашнего заместителя министра Министерства гражданской авиации. Я сидел, ждал в приемной, когда меня пригласят.
Вдруг вошел Евтушенко.
Я чуть ли не кинулся к своему знаменитому «другу».
— А мы разве знакомы? — спросил Поэт.
Он меня не узнал…
…Не буду скрывать: я к Евтушенко с юных лет испытываю симпатию. Он, конечно, написал немало рифмованной чепухи, но и много первоклассных лирических стихов. Удивительное дело: его публикаций практически нет в «Журнальном зале». Это невероятно.
Недавно я написал письмо Евгению Александровичу, сказал, что готов его печатать в неограниченном количестве. К сожалению, мэтр не ответил.

И опять мы виним власть, и опять на дворе смута, и опять мы задаем набившие оскомину вопросы: «Кто виноват и что делать?» и, не найдя ответов на них, готовы к злобе и ненависти. Но — минуточку. Давайте посмотрим на вещи трезво. Кто же все-таки виноват? Кричим: «Они (правители наши) разворовали Россию, они нас обокрали, они — жулики!» Поспорю? Не буду. Но мы-то разве святые? Ничего не крадем? Только Богу в храмах молимся? А, может быть, не крадем по-крупному просто потому что возможности нет. А если есть, так ведь разве остановимся? Хоть что-то ведь, а прихватим? Пиратские копии по видику смотрим, картошечку с колхозных полей выкапываем, с завода хоть гвоздь, а выносим. И т.д.
Мы все — воры. Это надо признать. И прав мудрый писатель Георгий Гачев, заметивший однажды, что «на Западе человек человеку волк, а у нас человек человеку — вор!» Кто-то из нас мелкий жулик, кто-то ловкий щипач, кто-то крутой пахан. И общество у нас создано по принципу зоны — сегодня умри ты, а завтра я. И лозунг у нас самый популярный: «Не верь, не бойся, не проси!» И словечки у нас все оттуда, из лагеря (пионерского ли, уголовного...).
Спорим об обществе, какое построили. Смешно спорить о том, о чем спорить нельзя. Общество во всем мире — не только у нас в России — существует только одно. Рабовладельческое. А называться оно может как угодно — социалистическим, капиталистическим... Суть взаимоотношений людей в социуме (между прочим, и в семье тоже) неизменна. Есть рабовладельцы и есть рабы. Что имеют хорошие, сильные рабы? Галеру (тяжкую работу на заводе, рынке, в поле...), пещеру (квартиру, дом), средство передвижения (ослик, машина) и кусок мамонтятины (завтрак, обед, ужин).
Что имеют плохие, слабые рабы? Раннюю смерть. Даже на сытом Западе ситуация похожа. И класс рабовладельцев оставляет рабам только самый минимум, просто более вкусную, чем у нас, пайку.
Что же имеют рабовладельцы? Они, казалось бы, имеют все блага. Но следует признать, они имеют и повышенную головную боль. Это у них мы требуем свою пайку, это к ним мы приходим с лозунгами, а, говоря по-старому, устраиваем бунт.
Сейчас все восторгаются дворянами, их кодексом чести. Но кто такие дворяне? Это люди, находившиеся на государственной службе и имевшие (какое емкое словцо!) за это чины, земли и рабов, если воспользоваться эвфемизмом, крестьян. Помните, как ныне называются люди, состоящие на государственной службе? Они называются чиновниками. По сути, они — те же дворяне, имеющие и чины, и земли (лучшие и обширные участки), и рабов (наемных рабочих). Спросите у любого пахана, какая мафия самая страшная? Он ответит: «Чиновничья!» То есть ситуация на протяжении веков не меняется. Причем, нигде. Она приобретает только немножко другую форму. И чиновник (он же дворянин или рэкетир) всегда будет брать дань (оброк, взятки) с тех, кто слабее его.
В рабовладельческом обществе существует, как я уже сказал, два класса. Но есть еще несколько прослоек. Одна из них — самая заметная — это прослойка интеллигенции или мастеров. Это прослойка, обслуживающая и рабовладельцев, и рабов. Мастера нужны всем. Кровожадный, но весьма наблюдательный человек В. И. Ленин прав на сто процентов, когда пишет: «Свобода буржуазного писателя, художника, актрисы есть лишь замаскированная (или лицемерно маскируемая) зависимость от денежного мешка, от подкупа, от самодержавия». В тюрьме представителей искусства — талантливых! — называют сказочниками. Они рассказывают паханам (тамошним дворянам) веселые или поучительные истории (тискают романы), за это их не опускают и нормально кормят. Сказочники, равно как шуты при дворе, приближены к трону.
Какие выводы? Ничего в мире особенно не меняется. И если этот мир устроен именно так, как устроен, то значит, в этом есть какая-то своя — пусть и зловещая! — логика.

Я прожил в Киеве почти два года. В 2000-е годы. Там тоже вел дневник.

Февраль. Был в Киеве. Впервые за последние двадцать с лишним лет. Красивый, теплый, почти европейский город. Прекрасная еда, красивые девушки…
Заграница. Похоже на заграницу. Надписей на русском языке почти нет. Хотя, конечно, все говорят на русском. Подобное не смогли бы придумать и самые талантливые сюрреалисты.
Какая же была могучая страна — СССР. Ее расчленили ловко и цинично. Тоже самое сделают и с Россией. К сожалению, у меня в этом все меньше сомнений.

Через месяц надоедает гулять даже по Киеву. А есть не надоедает.

Ходил, как всегда, на «Бессарабку». Спрашиваю у одной продавщицы: «Абрикосы почем?» «Пятнадцать гривен». Иду дальше. Она вдогонку: «Что, и пятнадцать дорого?! Значит, ты не на тот рынок пришел». Я молчу и думаю: «А ты не в ту страну приехала…»

— Можно Свету?
— Не мае. Буде пизднише.
— Нет, Пизднишу не надо. Можно Свету?

Знаменитый киевский аккордеонист Ян Табачник называет журналистов, пишущих заказные статьи, «бумажными киллерами». Это правда.

Боря, как жаль, что ты уезжаешь. И с кем я буду пить пиво на Крещатике и рассуждать о стихах и журналах, о планах на будущее etc? Скажи мне, Боря, зачем мы всегда куда-то едем? Разве есть города лучше и красивее, чем Киев и Москва? Впрочем, о чем я говорю? Ведь я сам никогда не жил на одном месте. Более десяти лет я шлялся по земному шарику, любя даже не самые подходящие для жизни его закоулки. Боря, почему ты не отвечаешь на письма? Наверное, потому что и я не пишу тебе.

Я не лечу в самолете. Я иду по Крещатику на «Бессарабку» за абрикосами. Я жив. Я счастлив.

Помню, поздравлял Татьяну Александровну с пятидесятилетием. Она сказала: «Знаешь, какой самый странный вывод я сделала к этим годам? Не надо переоценивать чувство любви. Оно далеко не всегда продуктивно и светло. Есть гораздо более высокие понятия. Например, такие, как дружба, книги...»
Я в принципе с этим согласен. Но я настроен еще более пессимистично. Я весьма скептически расцениваю и дружбу, и тем более книги.
Почему-то в последние годы я все чаще вспоминаю слова моей былой возлюбленной, прекрасной Ирочки Ф.: «Мои товарищи прекрасны, только лучше с ними не встречаться в ущелье на узкой тропинке».

Помню жуткую свару, которая возникла из-за желания группы русских поэтов переводить Туркменбаши.
Мне эта история представляется бесконечно трагической и, вместе с тем, несуразной. Из-за чего, собственно, тогда возник сыр-бор?
Пусть эти липовые, вечно ангажированные властью «поэты» переводят кого угодно — в этом проблемы нет. Переводить и печатать нужно самых разных (даже одиозных) авторов, чтобы хотя бы иметь о них представление. Я вот недавно прочел с омерзением «Майн кампф» Гитлера. Но с изумлением обнаружил, что этот негодяй, оказывается, называл русский народ великим. ВЕЛИКИМ! А Туркменбаши, может, тоже что-то интересное написал? Так что прочитать было бы даже интересно. Мифы не нужны. Я, например, был уверен раньше, что К. Кузьминский — большой поэт. Ошибался. Его скандальная слава оказалась больше его стихов. Начал печатать в журнале «Дети Ра» его главную (как он считает) «Поэму Ада» — оказалось: смесь порнушки и сивой графомании. Правда, иногда попадаются интересные строфы. Не более того. Но напечатать надо было. Хотя бы для того, чтобы убедиться: еще одного мифа нет.

Иногда мне кажется, что я биоробот, но с нечетко встроенной в меня программой. Контакты какие-то отошли, что-то в компьютере (мозге) расстроилось. И вот я не знаю, что делать. Отсюда все эти полоумные метания. По земному шару, по делам. Я был боксером, футболистом, хоккеистом, аккордеонистом, изучал иностранные языки, верил в коммунизм, потом учился в религиозном университете, работал журналистом, редактором, дворником, сторожем, вахтером, занимался рекламой, страхованием, нефтью… И все время искал (ищу) себя. А нашел себя (был такой период в моей жизни) — в другом человеке.
Поделился этими мыслишками со своим товарищем Вадиком Баевым. Он сказал: «Может быть, мы из тех роботов, которые постепенно превращаются в людей».
…Татьяна Бек много лет назад самоиронично говорила: «Что-то в нас с тобой, Женька, недосыпали…»

Из провинции важно вовремя уехать. Как только я умотал из Тамбова в Москву, меня сразу стали печатать на периферии. Охотно, большими подборками. Как же — наш человек в Москве! То же самое в начале девяностых происходило с писателями-эмигрантами.
Самых задрипанных стихотворцев превозносили как гениев и т.д. Впрочем, стихотворцы часто бывали ни при чем. Все дело в нас — умельцах по части создания общественного мнения. Каюсь. Каюсь. Каюсь.
Хотя многие мои протеже — люди, безусловно, одаренные! Мне не стыдно, например, что я печатал Михаила Крепса. Бахыт Кенжеев тоже по-своему одарен, но просто нельзя так часто печатать стихи. С точки зрения PR-продвижения — это неправильно.

Пишу диссертацию о современной поэзии, в частности, о поэзии ХХ1 века. Изучаю поэтические публикации в толстых журналах.
В «Новом мире ситуация такая. Кто ни разу не печатался как поэт с 2001 года в «Новом мире»?

А еще Слава Лен, Марина Кудимова, Михаил Еремин, Аркадий Драгомощенко, Юрий Влодов, Евгений Даенин, Валерий Кислов… Десятки имен первоклассных авторов...

Весьма активно печатаются сами сотрудники «Нового мира». В частности, главный редактор Андрей Василевский.
Вероятно, критик и главный редактор Василевский считает, что его стихи интереснее стихов перечисленных авторов.
Как это мило и трогательно.

Лет двадцать назад редактор газеты «Авто» Валерий Агасиевич Симонян предложил мне вести на страницах его издания юмористическую рубрику. Я, разумеется, согласился. И тут же приехал за помощью в «Московский комсомолец», где отделом сатиры и юмора тогда заведовал Лев Новоженов. С Левой у меня были хорошие отношения, он меня печатал как автора ироничных стихов в «МК», давал подзаработать на первоапрельских юморинах, которые организовывал.
Лева предупредил:
— Старик, заведовать юмором очень трудно. Новых имен днем с огнем не сыщешь. Но я тебе, конечно, помогу. Все закрома открою.
И действительно — стал мне показывать все свои загашники — рукописи самых различных авторов.
Выбирал я несколько часов. И, в самом деле, ничего особенно смешного не обнаружил. Лева уже, наверное, был не рад, что вызвался мне помочь. Он пошел обедать, а меня великодушно оставил в своем кабинете, чтобы я искал интересные сочинения самостоятельно.
— Все, что найдешь интересного — твое! — сказал добрый Лева.
Я опять стал читать бесконечные рукописи.
И нашел. Маленькие, смешные, странноватые рассказы... Я читал и смеялся. Мне стало интересно — кто же их автор? Посмотрел в конец рукописи. Имя и фамилия автора мне тогда ничего не говорили — Дмитрий Дибров...
...Не зря в народе говорят — талантливый человек талантлив во всем. Только жалко, что свой писательский дар знаменитый ныне тележурналист Дмитрий Дибров пока полностью не реализовал.

Андрей Максимов — по-моему, один из лучших ведущих на ТВ. Во всяком случае, он (в отличие от большинства других телеинтервьюеров), прежде всего, интересуется своими собеседниками, а не самим собой.
...Много лет назад у меня произошел с ним досадный конфликт. Я тогда учился в ВКШ при ЦК ВЛКСМ, а Максимов работал заведующим отделом культуры еженедельника «Собеседник». Я писал Максимову тексты, он их охотно публиковал. Однажды в ВКШ выступал знаменитый тогда редактор «Огонька» Виталий Коротич. Я на этой встрече, разумеется, присутствовал. Записал все на магнитофон. Сделал обработку его выступления, и, созвонившись с Виталием Алексеевичем, принес ему его текст на визу. Коротич текст довольно долго правил, вписывал туда большие куски. И завизировал. После этого я отдал текст Максимову.
Когда интервью вышло в свет, Максимов (узнав о выступлении Коротича в ВКШ) меня отчитал:
— Это же выступление Коротича в ВКШ, а не Ваше интервью...
Я не мог согласиться с Андреем. Не согласен с ним и теперь. Ведь я же обработал текст, показал его Коротичу, тот сделал большие дополнения.
И все же, все же, все же... Стопроцентной уверенности, что поступил я тогда честно у меня нет. До сих пор.

Начало девяностых. Поэт и журналист, мой старинный приятель Сашка Вулых оказался одним из организаторов конкурса двойников. Он по всей стране искал людей, похожих на Ленина и Сталина, Томаса Андерса и почтальона Печкина... В кабинете Вулыха все время трещал телефон. Приходили и уходили «знакомые» персонажи. Сашка устраивал бесконечные просмотры. Двойников оказалось на удивление много.
Но вот отбор конкурсантов был завершен, Вулых со товарищи уже думал о финальном действе конкурса...
Вдруг опять затарахтел телефон. Звонила незнакомая Вулыху девушка:
— Александр Ефимович, я бы тоже хотела участвовать в конкурсе. Можно?
— К сожалению, нельзя. Скоро финал. Просмотр конкурсантов завершен.
— Но я так похожа... — не сдавалась девушка.
— Нет, нет, теперь звоните только в следующем году — наш конкурс отныне будет проходить ежегодно! — отбивался Сашка.
— Но если бы Вы меня увидели, Вы бы сразу поняли, что я похожа как две капли воды на...
— Девушка, ну я же Вам объяснил... — кипятился Вулых.
— Но ведь я действительно похожа на... — проявляла чудеса настойчивости незнакомка.
— Ну, на кого, наконец, Вы похожи? — сдался Сашка.
— На Мерилин Монро...
Возникла выразительная пауза.
— Ну, что же, ладно! — мягко и нежно проговорил Вулых, — через полчасика можете и приезжать. Обязательно, всенепременно Вас посмотрим.
Чем эта история закончилась — не знаю, но догадываюсь.

1991 год. Отдел литературы и искусства газеты «Семья». Сашка Вулых пришел на работу. И с порога начал повествовать мне очередную печальную, душераздирающую историю.
— Помнишь, я тебе рассказывал про свою возлюбленную шестнадцатилетнюю девушку, которая сейчас в Финляндии заканчивает одиннадцатый класс?
— Ну как же! Трудно забыть такие эпитеты — «мой нежный лютик, моя недосягаемая королева».
— Оказалась, досягаемой... Вчера мой приятель рассказал, как они вместе проводили время...
Я, как мог, утешал поэта.
— Сашка, не плачь. Зато она любит твои стихи. Знает их наизусть.
Сашка не утешался.

По заданию редакции «Совершенно секретно» я делал в 1990 году интервью со знаменитым писателем, поэтом, а ныне дипломатом Олжасом Сулейменовым. Говорили обо всем. Я записал несколько кассет. Потом несколько дней расшифровывал их, готовил материал к печати. Принес Олжасу Омаровичу в его (не его?) офис в Хамеровском центре на визу. Он сказал:
— Текст оставь, я немного с ним поработаю, приходи завтра.
На следующий день я пришел. Олжас Омарович показал мне текст интервью, аккуратно набранный на компьютере. И хотя в финале интервью было написано, что беседу вел Евгений Степанов — я не обнаружил там ни о д н о г о моего слова.
Сулейменов сам себе задал вопросы, сам же на них и ответил.
А вот гонорар за интервью потом получил я. Олжас Омарович уверил меня, что я имею на это право.
— Ты же работал! — объяснил он мне.
Мне до сих пор неловко.

Сотрудничая с ежемесячником «Совершенно секретно», я неоднократно готовил материалы к публикации в соавторстве с милейшим человеком Богданом Андреевичем Дубенским. Мы с ним даже как-то ездили вместе в командировку в город Иваново, где брали интервью у одной из героинь газеты...
Богдан Андреевич охотно делил меня своими беседами, рассказывал о своей дипломатической работе в Греции, Норвегии.
— Не раз афинские газеты, — вспоминал не без законной гордости Богдан Андреевич, — писали о том, что молодой дипломат Дубенский присутствовал на званном ужине (не помню уже каком. — Е.С.) с неподражаемо-красивой женой...
Когда же я спросил у коллеги-журналиста, где он учился дипломатическому искусству — Богдан Андреевич, удивив меня, ответил, что закончил физкультурный институт.
При этом он как-то загадочно улыбнулся.
Когда Артем Боровик пригласил меня перейти в штат «Совершенно секретно», Богдан Андреевич уже работал там начальником отдела кадров. И трудовую книжку у меня принимал именно он.
...Спустя годы я прочитал книгу Кристофера Эндрю и Олега Гордиевского «КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева.» Там были указаны имена советских резидентов в различных странах. В частности, в этой книге оказались перечислены наши резиденты в Норвегии. Я не поверил своим глазам, когда прочитал: «Резиденты КГБ в Осло. Богдан Андреевич Дубенский 1957 — 1962».
Честно говоря, я очень горжусь, что сотрудничал с резидентом. Мало у кого были такие соавторы...

Когда я работал в журнале «Столица» начальником отдела рекламы, то набирал огромный штат рекламных агентов. Если они вырабатывали свою норму — я платил им еще и небольшую зарплату. Вырабатывали норму очень немногие. И, в общем, работать с агентами было довольно выгодно.
В это время — в девяносто третьем-девяносто четвертом годах — у известного поэта и журналиста Олега Хлебникова сложилась весьма сложная жизненная ситуация. Его журнал «Русская виза» разорился, поэт сидел на мели. Олег частенько забегал ко мне в редакцию, денег подзанять, на жизнь пожаловаться. И вот Хлебникову — члену Союза писателей с двадцати двух лет — я предложил поработать рекламным агентом. Больше, увы, я предложить ему ничего не мог.
Олег с радостью согласился.
Я пошел к нашему боссу Андрею Мальгину и стал хлопотать за кандидатуру Олега — мы тогда как раз надумали расширять штат рекламных агентов и менеджеров.
Неожиданно для меня Мальгин сурово произнес:
— Хлебникова не бери!
Я говорил, что поэту надо помочь, что он в непростой ситуации. То есть напирал на чувства.
Однако Мальгин был непреклонен, доказывая мне (как я сейчас понимаю, совершенно справедливо!), что каждый должен заниматься исключительно своим делом. Так Мальгин Хлебникова на работу в отдел рекламы и не принял. Это при том, что именно Андрей одним из первых стал поднимать Олега как поэта на щит, написал о нем в «Юности» огромную хвалебную статью, печатал рецензии на его журнал в «Столице»...
...Видимо, Мальгин и есть настоящий герой нашего времени. Он всегда четко знает, кто на что способен. И никогда не путает божий дар с яичницей. Интересы дела для него всегда превыше любых человеческих отношений. К сожалению, надо признать, что с точки зрения бизнесмена это совершенно правильно.
Кстати говоря, я сейчас постоянно читаю в ЖЖ блог Андрея Мальгина. Это настоящая, высокопрофессиональная и современная журналистика. Не устаю повторять: литератор Мальгин — это уже СМИ.

Мой товарищ, поэт и журналист Миша Поздняев рассказывал:
— Когда я работал в журнале «Сельская молодежь», то решил подготовить к публикации подборку стихотворений опального тогда поэта Бориса Чичибабина.
Позвонил ему в Харьков, на работу. К трубке подошла какая-то женщина. И бойко протараторила:
— А Борис Алексеевич сейчас на складах.
Работал замечательный поэт бухгалтером в трамвайном депо...
Как только не приходилось поэтам зарабатывать на хлеб насущный.

Писатель, журналист, а теперь и видный коммерсант Сергей Абрамов вспоминал:
— Пошел я как-то очень давно на хоккей. Играли СКА МВО и «Динамо».
Уселся на трибуне. Стал смотреть. Динамовцы владели преимуществом. Диктор объявил: «Вместо выбывшего с поля игрока команды СКА МВО Иванова (кажется, такую он назвал фамилию) в игру вступил Абрамов».
Какой-то поддатый мужик, сидящий рядом, прокомментировал: «Хреновые, значит, настали времена, если в СКА теперь приглашают играть абрамов...»

Тот же Сергей Абрамов:
— Писатель Вадим Михайлович Кожевников нередко дарил меня своими беседами. Мужик он был преинтереснейший, очень колоритный...
Однажды он спросил у меня: «Ты видел когда-нибудь, как поросята едят из кормушки?» «Видел«, — ответил я.
«Прекрасно, — заключил Вадим Михайлович, — тогда ты представляешь, что такое советская литература... Увы, это — кормушка. И мест возле этого корыта вроде бы уже и нет. Поросята стоят очень плотно — жопа к жопе. Никого близко не подпускают. Но вдруг находится какой-нибудь маленький, наглый, пробивной поросенок, подбегает к корыту, расталкивает всех и тоже утыкается рылом в корыто. И — жрет, как все. И — опять свободных мест нет, опять поросята никого к корыту не подпускают...

В 1992 году, по воле счастливого случая, я умудрился поступить на учебу в Женевский университет Христианского образования!
Представляете — после ВКШ при ЦК ВЛКСМ угодить в такое учебное заведение. Но репортеры на то и репортеры. Недаром нас называют представителями второй древнейшей профессии.
...Ректор и преподаватель Университета всезнающий профессор Патрик де Лобье устроил нам, группе русских студентов, весьма насыщенную программу — мы не только штудировали философию и аспекты социального христианского образования, не только денно и нощно под руководством бдительного отца Фроста изучали Библию, но и посещали (иногда) светские рауты.
...На одном из таких раутов выступала молоденькая аспирантка из Сорбонны. Не помню точно, о чем был ее доклад. Но ужин потом состоялся хороший. С выпивкой. Я поддал. Захотелось, как водится, поговорить. Рядом со мной сидел весьма скромный, элегантный мужчина. Я как-то сразу проникся к нему симпатией. Его ненавязчивое достоинство очаровывало. Мы познакомились. Моего собеседника звали Кристиан. Разговорились. Я сказал, что учусь в Университете у Патрика де Лобье, но вообще-то приехал в Женеву из Москвы.
— А я — австро-венгерского происхождения, — сказал Кристиан.
— О, так Вы почти из нашего социалистического лагеря, можно сказать, земляк! — обрадовался я.
— Ну, не совсем, — вежливо ответил Кристиан. — Но у Патрика де Лобье в Университете я скоро буду читать лекции по международному праву.
— Что ж, тогда скоро увидимся, — сказал я, — тут же протрезвев, сообразив, что несколько фамильярно разговаривал со своим будущим преподавателем.
Прошло недели две. И вот на одной лекции мы опять встретились. Уже как студент и преподаватель. После лекции наши заинтригованные девицы попросили Кристиана немножко рассказать о себе. Он и рассказал.
Оказалось, что Кристиан — внук последнего императора Австро-Венгрии. А фамилия у него — Габсбург!
Я, честно говоря, когда это услышал, то чуть со стула от удивления не упал. С принцами я ранее не общался.
Судьба у Кристиана, да и у всех других представителей этой монаршей династии, непростая.
Долгое время Габсбурги повсюду в Европе были персонами нон-грата. И только Бельгия дала им приют. Именно в Бельгии Кристиан получил образование, потом работал в США в банках...
Женат Кристиан на представительнице королевской семьи государства Люксембург (если не путаю).
Я спросил:
— Есть ли у Габсбургов родственные отношения с русской царской династией?
— К сожалению, нет, — ответил Кристиан. — Но это, я думаю, можно исправить.
Он улыбнулся.
Потом мы неоднократно общались с принцем. Он оказался необыкновенно скромным, я бы даже сказал простым человеком. Но при этом, конечно, всегда чувствовалось, что рядом с тобою человек с голубой кровью.
Узнав, что я работаю в России журналистом, Кристиан спросил меня:
— А Вы не хотели бы получить журналистское образование в Европе?
— Почему бы и нет! — нагловато ответил я.
— Хорошо, — сказал принц. — На нашу следующую встречу я постараюсь принести Вам адрес одной журналистской школы в Бельгии.
И Вы знаете, внук императора слово сдержал. Именно на следующую встречу он принес листочек с адресом и телефоном и сказал, к кому я должен обратиться.
— Вы сможете отрекомендоваться от принца Люксембургского (так он сказал, по-моему), это мой родственник. Мы с ним договорились. Вам во всем помогут.
Я, конечно, по глупости и лености никуда не позвонил, никуда не поехал. Но с тех пор знаю хорошо, что люди с голубой кровью (в отличие от нас, простых смертных) слов на ветер не бросают.
А листочек с телефоном и адресом, куда мне следовало обратиться, у меня хранится до сих пор. Берегу — принц писал!

Помните, как доблестные и справедливые герои несравненного Гойко Митича расправлялись с коварными и вероломными «бледнолицыми», помните Чингачгука Великого Змея, Острого Глаза и цетера и цетера?! Целое поколение мальчиков начала семидесятых выросло на безоговорочной любви к индейцам, этим таинственным храбрецам из фильмов киностудии «Дефо» и романов Фенимора Купера. Я тоже из поколения этих мальчиков. Я хотел подражать индейцам. И не хотел подражать «бледнолицым». Иногда мне даже казалось, что все индейцы (как этнос) — это какие-то вымышленные создания, навроде Павки Корчагина...
О том, что индейцы — вполне реальные, а не вымышленные люди, я понял только, когда получил возможность пожить в Соединенных Штатах Америки — непосредственно в пресловутой индейской резервации. Это было в 1995 году. Я жил тогда в штате Висконсин (это в центральной части США), в резервации племени Онайда. Как выглядят эти люди? Хотя сами индейцы считают себя четвертой расой (помимо, как Вы помните, европеоидной, монголоидной и негроидной) выглядят они весьма похоже на сибирские народы — на алтайцев, коряков, якутов... Словом, оriental people.
Теперь немного истории.
Индейцы племени Онайда пришли в штат Висконсин из штата Нью-Йорк, откуда их, действительно, выжили белые поселенцы.
Индейцы в Висконсине освоились. Благодаря своему трудолюбию и, в общем-то, неприхотливому характеру.
Сейчас они живут, по моим представлениям, весьма неплохо. У большинства членов племени (а членом племени может стать любой человек, у которого есть хотя бы четверть индейской крови) имеют свои частные дома. Да, конечно, дома не такие, какие стоят у нас, например, по Рублево-Успенскому шоссе. Но — дома со всеми удобствами. С горячей и холодной водой, с отоплением (как правило, это паровые котлы), с телефоном и т. д. И это не у богатых «нуворишей». Это практически у всех. Редко, кто живет в квартирах. Вообще, по моему наблюдению, индейцы, да и вообще американцы из Висконсина, живут на дачах. И это замечательно. Дома удобные. Построены, правда, не на века, но и климат в Висконсине умеренный. Землятресений, как в Калифорнии, тьфу-тьфу-тьфу, нет.
Что из себя представляет собственно резервация? Это что-то вроде нашего автономного края, только, по-моему, гораздо лучше. Уж изгоями себя индейцы не чувствуют совсем. На территории резервации (а это примерно в трех часах езды на машине от крупнейшего города штата — Милуоки) есть дома не только индейцев, но и других американцев. У всех индейцев, разумеется, американские паспорта. И соответствующие права и обязанности. Протяженность земли — 7 тысяч акров. Население — 12 тысяч человек.
У индейцев — собственное правительство, которое регулирует жизнь общины создает законы племени. Как рассказала мне милейшая женщина, секретарь комитета по развитию бизнеса Онайды г-жа Джулия Бартон, индейцы, находясь в составе мощнейшего государства, во многом самодостаточны. В этом трудно усомниться. У племени — собственные школы (одна из которых обошлась в 14 миллионов долларов), собственные церкви, фермерские хозяйства и т.д. Но, конечно, главный доход дают роскошные казино «Бинго» и отель «Редисон». Казино не облагается налогом и дает прибыли порядка 68 миллионов долларов в год. Вот благодаря этим доходам в первую очередь и возможна вполне комфортабельная жизнь индейцев.
Какие они в быту, в повседневности? На мой взгляд, очень симпатичные. Добрые, веселые, остроумные, общительные, открытые! К ним тянутся другие американцы.
Я жил в доме у моего друга Брайана Докстатора и его бабушки.
Брайан работает в библиотеке, бабушка — на пенсии. Очень много у этих людей друзей. Именно в индейской резервации, по-моему, воплощена в явь замечательная мечта о братстве народов. Среди друзей Брайана — англичанин, выходец из Польши и другие люди из Европы.
Брайан со товарищи — индейцами и теми же европейцами — часто собираются в гостях друг у друга; играют национальные индейские мелодии, поют народные песни, роскошно аккомпанируя себе на барабанах. Люди дружат. Ни о каких этнических конфликтах и речи нет. И уж, конечно, нет стрельбы «краснокожих» в «бледнолицых» (и наоборот), как в тех, как сейчас выясняется, не вполне добрых книжках и фильмах.
Поразительна природа в резервации. Красивые озера, речушки и — очень много берез. Действительно очень много. Прямо как у нас в России.
Вообще, много у нас, индейцев и русских, общего. И природа, и характеры (открытые, непосредственные), и многое другое. Но вот в одном мы точно различны — в уровне жизни. Если у нас в стране есть в основном богатые и нищие, то в племени Онайда живут преимущественно люди среднего достатка. В общем, до индейцев нам пока далеко.

Что первичнее — материя или сознание? Философы бились над этим вопросом сотни лет, да так, кажется, и не пришли к единому мнению. По сю пору — это основной вопрос философии.
Кто определяет успех художника (в широком смысле)? Только ли качество работы художника или имеет также значение тот, кто эти работы продает, публикует, проталкивает и т.д.? Может ли один обойтись без другого?
Вопросы эти далеко не праздные...
Ни одного известного мастера не возникло в истории баз помощи крупного менеджера, грубо говоря — продавца. «Битлз» никогда бы не стал столь популярен, если бы четверкой ливерпульских парней вовремя не занялся бы прожженный делец Брайан Эпштейн, Виктор Цой так бы и оставался непризнанным гением, если бы не могучая рука Юрия Айзеншписа, прошедшего суровые университеты жизни. Я уже не говорю о «героях» сегодняшней эстрады. Практически за каждым из исполнителей виднеется чья-то могущественная тень. Даже примеры приводить скучно. Все и так очевидно.
Кто-нибудь скажет: «Это касается только шоу-бизнеса!». Не только. Даже представители Серебряного века русской поэзии во многом были повязаны круговой порукой и не обходились без поддержки менеджеров, а также друг друга.
Много лет назад в нью-йоркской публичной библиотеке я прочитал удивительную книгу Нины Берберовой «Люди и ложи», где автор перечислила фамилии известнейших русских масонов, в том числе и деятелей культуры. В этих списках я обнаружил имена и Георгия Иванова, и Георгия Адамовича, и Марка Шагала, и многих-многих других талантов. Масоны, как известно, должны оказывать поддержку друг другу, что, надо заметить, те же Иванов и Адамович охотно друг другу и делали.
Значит ли это, что они были неталантливыми людьми? Да Боже упаси! Георгий Иванов — на мой взгляд, один из лучших поэтов века. Но без поддержки своих собратьев по ложе он бы вряд ли стал услышан... Вряд ли бы вошел в историю.
Очень часто художник и менеджер предстают в одном лице. Скажем, блестящие организаторские способности проявлял сложный для восприятия, загадочный романтик Андрей Тарковский. Он обращался с Госкино так, как, пожалуй, не обращался никто. Снимал картину, потом разочаровывался в снятом материале и... выбивал из государства новые астрономические суммы. Сложному художнику в «кондовом» и «суровом» Госкино шли навстречу. Мне об этом, в частности, рассказывал бывший зампред Госкино Петр Костиков, когда я в 1991 году делал с ним интервью для газеты «Совершенно секретно».
А как раньше, скажем, в эпоху Возрождения, обстояло дело с подобными вопросами? И раньше художник зависел от денежного мешка, от влиятельного покровителя. Более того — в те времена подлинный мастер вообще просто так не работал. ВСЕ холсты Тициана, Леонардо и многих других исполинов написаны по з а к а з у. То есть, принцип доминировал такой: деньги платят — работаем, не платят — курим бамбук.
…Помню, разговаривал в середине девяностых с крупнейшим российским галеристом Маратом Гельманом. Задал ему наивный вопрос: «Участвуете ли Вы в раскрутке своих подопечных?»
Он даже удивился наивности моего вопроса. Разумеется, он занимается. Талантов много — и з в е с т н ы х талантов мало. А за неизвестный талант много денег с клиента не возьмешь. Приходится менеджеру (в данном случае галеристу) раскошеливаться. Марат и раскошеливается. Чтобы потом вернуть свое сторицей.
…Бывают ли в искусстве мыльные пузыри, надутые исключительно менеджерским талантом? Конечно, бывают. Но они, как правило, лопаются. И несомненно, лучше всего — когда подлинное дарование находит поддержку в лице способного — и богатого! — менеджера. Только тогда художник становится известным, а, следовательно, высокооплачиваемым.

Встретил как-то в редакционном коридоре одного из талантливейших современных поэтов, журналиста из газеты «Подмосковье» Юру Куксова.
Он обнял меня и радостно сказал:
— Старик, читал твое интервью в «Подмосковных известиях» со священником Владимиром В. Мне очень понравилось. Вообще-то я твои интервью читать не люблю, они несколько легкомысленные и совсем не злободневные, а этот материал оказался в отличие от других твоих текстов очень глубоким и содержательным.
Он еще раз поздравил меня с творческой удачей.
Я поблагодарил Юру за весьма теплые слова. А сам немножко загрустил. Дело в том, что священник сделал это интервью фактически самостоятельно, а я только помог его опубликовать. Ну а поскольку интервью с самим собой делать не принято, пришлось мне грешным делом соврать и написать, что беседу со священником вел Евгений Степанов.
Подобные истории в моей журналистской практике встречались, увы, нередко.

Нашел свои старые стихи.

Это было в 1988 году — я тогда учился на отделении журналистики ВКШ при ЦК ВЛКСМ.
Кстати говоря, заведовал кафедрой в то время Геннадий Николаевич Селезнев, который потом много лет возглавлял Государственную Думу.
Времена в Школе царили веселые, весьма раскрепощенные... Наш геройский комсорг Юра Раптанов, (удивительно похожий на Че Гевару) то и дело устраивал различные веселые акции.
Однажды он пригласил к нам в Школу опального тогда Бориса Николаевича Ельцина.
И Ельцин приехал. И выступил.
Держался он очень бойко, отвечал на все вопросы. Освещал и «крамольные» стороны политической, околополитической жизни. Помню, например, последовал вопрос:
— Правда ли, что Михаил Сергеевич Горбачев строит дачу в Крыму со взлетной площадкой?
Последовал — после профессиональной, театральной паузы — ответ:
— Дача уже построена...
У Бориса Николаевича тогда установились теплые, дружеские отношения с редактором нашей институтской газеты «Комсомольская искра» Юлией Николаевной Вишневской. Она решила опубликовать фрагменты выступления Бориса Николаевича в ВКШ. А когда поехала к будущему президенту визировать этот текст, то по дружбе взяла и меня с собой.
И вот мы на Пушкинской улице, в здании Госстроя СССР, где тогда работал Борис Николаевич. Его помощник провел нас в солидный, просторный кабинет. Ельцин галантно поцеловал ручку Юлии Николаевне. Мне дружелюбно протянул руку. И как-то пронзительно посмотрел на меня в упор. Потом начал расспрашивать. Кто, мол, такой? И откуда?
Я ответил:
— Москвич, раньше работал в музее Николая Островского, а также в школе.
Видимо, ответ Бориса Николаевича удовлетворил. И больше он у меня и у Юлии Николаевны ничего не спрашивал. Начал рассказывать сам. Разные невероятные, весьма грустные истории из своей жизни. Оказывается, Госбезопасность его постоянно тогда преследовала.
— Вот недавно сюда в этот кабинет, — откровенничал Ельцин, — приходили люди из ГБ. Из сочувствующих мне. Они просили меня быть осторожнее. Оказывается, в ГБ изобрели такое оружие, которое может уничтожать людей на огромном расстоянии... И при этом не оставлять никаких следов. Вот, например, Вы едете в набитом троллейбусе, а где-то в далеком кабинете какой-нибудь секретный агент нажимает на кнопку — срабатывает дистанционное электронное оружие — и Вы убиты. Следов насильственного воздействия — нет. Сердце...
Я перепугался. Даже начал опасливо озираться по сторонам, как бы именно сейчас ужасная машина ГБ не пришла в действие. Слава Богу, обошлось.
Когда мы уже завершали беседу, Ельцин протянул Юлии Николаевне толстенную папку с бумагами:
— Здесь в с е мое выступление в ВКШ.
Я пошутил:
— Борис Николаевич, если сейчас эту папку бросить вниз — она не долетит. Кто-нибудь перехватит.
Будущий президент рассмеялся.
…О Ельцине и его эпохе я много пишу в своем романе «Застой. Перестройка. Отстой.», который сейчас печатается в «Крещатике», а скоро выйдет отдельной книгой в моем издательстве «Вест-Консалтинг».

Геннадий Николаевич Селезнев был моим педагогом в ВКШ при ЦК ВЛКСМ. У него двадцать с лишним лет назад я защищал диплом. Именно Селезнев (тогда еще не спикер Государственной Думы) проводил с нами, студентами, семинары в «Комсомольской правде» (он тогда работал и главным редактором «Комсомолки», и заведующим кафедрой у нас). После окончания Школы я устроился в газету «Семья» и по совместительству стал преподавать в ВКШ, которая к тому времени уже гордо называлась Институтом Молодежи.
Три года я вел семинары по журналистскому мастерству, иногда читал лекции, ко мне прикрепили студентов-практикантов, которые по возрасту, степени одаренности, да и по опыту работы нередко превосходили меня самого.
Посещаемость у меня на семинарах была невелика. Впрочем, не только у меня.
Частенько на заседаниях Кафедры мы, преподаватели, прорабатывали наших студентов именно за плохую посещаемость. Одна же студентка — назову ее имя позднее — и вовсе не баловала нас своим вниманием.
И однажды Кафедра во главе с Геннадием Николаевичем чуть было не приняла суровое решение отчислить нерадивую слушательницу.
Но за нее активно вступились начальники с ТВ, где наша студентка проходила практику.
Все обошлось. Не исключили.
Сейчас нашу подопечную знает, наверное, вся страна. Это Елена Старостина, диктор и ведущая центрального телевидения.

По заданию редакции газеты «Семья» я делал в 1988 году (если не ошибаюсь) материал о гастролях в Москве популярного (в прошлом) певца Робертино Лоррети, которого привез в Москву продюсер из США, наш бывший соотечественник Пол Давыдовский.
Встретились мы с Полом в гостинице «Россия», где он остановился. Как-то сразу нашли общий язык, понравились друг другу. Разговор пошел не только о гастролях певца, но и о девочках, досуге в Москве и т.д.
Когда на следующий день я принес Полу материал на визу (он романтично назывался «Это солнечное имя — Робертино Лоррети»), он очень обрадовался. Пол полез в карман пиджака, достал бумажник и вытащил оттуда пятьдесят рублей (моя зарплата тогда чуть-чуть превышала сотню). Протянул деньги мне:
— Это тебе. За «public relations». Только никому не говори. Ладно?
Я отказывался от денег довольно долго.
Но Пол все-таки убедил меня, что я заслужил повышенный гонорар за материал. Так я — каюсь, каюсь! — получил взятку за написанный текст.
Теперь я знаю, что такое «public relations» по-русски.

Игорь Зайцев, когда он много лет назад работал заведующим молодежной редакцией издательства «Прогресс», предложил мне сделать большое интервью с Владимиром Познером. Для одной из книг, которая выходила в молодежной редакции. Я охотно согласился, тем более что об интервью с Познером просили и читатели еженедельника «Семья», где я тогда работал.
Мы встретились с Владимиром Владимировичем. Мирно и уважительно беседовали. Очень долго. Познер разоткровенничался, начал рассказывать мне, что любит французские вина, но и водки выпить не дурак. «Это ж одно из удовольствий жизни!» Я был рад.
— Надо же, — думал я, — нормальный человек Познер, хоть и «телезвезда».
Еще Владимир Владимирович долго философствовал о коммунистической идее, в которую он тогда верил.
Мне было с ним интересно. Впрочем, кому интересно — ч т о интересно интервьюеру! Наше дело — задавать вопросы и фиксировать ответы.
Когда я принес Познеру текст на визу — он, мягко говоря, огорчился.
— Вы из меня делаете какого-то фигляра, я политический деятель, а Вы пишете про водочку, про слухи, которые про меня ходят.
— Но ведь Вы это все г о в о р и л и!
— Говорил. Но печатать этого нельзя.
— Я все-равно напечатаю.
— Я позвоню Вашему редактору! — горячился Познер.
— Есть и другие издания. — не сдавался я.
Через некоторое время Познер в самом деле позвонил в редакцию «Семьи». Разговаривал с замом главного редактора В. А. Козловым, пообещал ему, что завизирует интервью попозже... Надо, мол, над ним еще поработать.
И надо признать, знаменитый тележурналист слово сдержал. Когда спустя некоторое время мы созвонились с Владимиром Владимировичем, он предложил мне заехать к нему домой и забрать кассету, где он наговорил в с е, что посчитал нужным.
Я приехал. Забрал кассету. Прослушал ее дома. И услышал слова только... про телемосты.

В 1991 году я подрабатывал в театре «Сфера» вахтером. И не просто вахтером, должность моя называлась весьма солидно и торжественно — вахтер первой категории. Времечко тогда стояло голодное, каждый рубль у меня был на счету, так что я подработку свою очень ценил. Кроме того, профорг театра, артист Дима Штефан, царство ему небесное, всегда мне подбрасывал продовольственные заказы, которые я даже на основной службе (в редакции газеты «Семья») не видел.
Именно там, в «Сфере», я познакомился и подружился с Александром Маловым. Саша — человек разносторонне одаренный. Актер, режиссер, завлит московского театра «Сфера», а также издатель, бард, лауреат различных конкурсов. На Малова приходили в «Сферу» зрители, он много лет отдал этому театру. А еще Саша интересен тем, что не ленится собирать про актеров различные веселые байки. Однажды я заехал к Саше домой, выбрал из его архива несколько баек. И теперь, разумеется, с его согласия предлагаю их Вашему вниманию.

Когда при жизни К. С. Станиславского Леонтьевский переулок переименовали в улицу Станиславского, Константин Сергеевич грустно сказал: «Неудобно как-то. К тому же Леонтьев — мой дядя».

Незадолго перед смертью К. С. Станиславский сказал одному своему молодому ученику (Ю. Леонидову):
— Юра, играй только главные роли!
Артист удивился:
— Константин Сергеевич, Вы же сами писали: «Нет маленьких ролей, есть плохие артисты!»
Станиславский вздохнул:
— Ну надо же чем-то тебя утешить!

Однажды Фаина Раневская и Геннадий Бортников застряли в лифте. Только минут через сорок их освободили.
— Геночка, Вы теперь обязаны на мне жениться! — сказала Фаина Георгиевна. — Иначе Вы меня скомпрометируете!

Фаина Георгиевна стояла в своей гримерной. Совершенно обнаженная. И курила. Вдруг к ней — без стука! — вошел администратор театра. И — ошарашенный — замер.
А Фаина Георгиевна спокойно спросила:
— Вас не шокирует, что я курю?

Однажды Фаина Георгиевна поскользнулась на улице и упала. Навстречу ей шел какой-то незнакомый мужчина.
— Помогите! — попросила великая актриса, — Народные артистки СССР на дороге не валяются.

Однажды знаменитому конферансье Алексееву крикнул из зала какой-то подвыпивший хулиган:
— Хватит нас смешить, я устал тебя слушать, гусь свинье не товарищ!
— Ладненько, — ответил Алексеев, — тогда я полетел!

Поссорились два актера. И один сказал другому (известному своими гомосексуальными склонностями):
— Ты негодяй. Но я тебя на три буквы не пошлю. Не хочу тебе доставлять удовольствия!

Миллионы людей в нашей стране выросли на гениальных фильмах Леонида Гайдая. Фразы из его картин стали крылатыми. Вспомните хотя бы легендарное — «Кергуду? Бумбарбия!» Казалось бы — тарабарщина, несуразица. Однако всем все понятно и смешно. Гайдай открыл непревзойденную комическую троицу — Никулина, Вицина, Моргунова. Без работ этих актеров невозможно представить себе отечественного кинематографа, нашей культуры в целом.
Слава Богу, нашелся в России энтузиаст, который решил все, что связано с Никулиным, Вициным и Моргуновым сохранить, сберечь. Этим человеком оказался Владимир Цукерман, создатель и директор Музея трех актеров.

Есть недалеко от Москвы станция Павшино. Здесь в обычном хрущевском доме, в скромной однокомнатной квартирке выпускник режиссерского факультета Щукинского театрального училища, конферансье и клоун по профессии и романтик в душе Владимир Цукерман хранит свои богатства. И не только хранит — показывает всем желающим, не скрывая собственного восторга.
— Это «хобби» появилось у меня в восемь лет, — начал беседу Владимир. — Просто актеры мне очень понравились. И как только я посмотрел фильм «Пес Барбос и необычный кросс», я решил посвятить свою жизнь этим выдающимся артистам. А потом мобилизовывал всех детей округи, своих сверстников — они собирали для меня газеты, где упоминались мои любимцы, делали соответствующие вырезки, продавали мне фотографии. Когда я начал работать, то мое увлечение приобрело некую материальную базу. С первой получки я купил за тридцать рублей портрет Юрия Владимировича Никулина. Потом приобрел многие другие экспонаты. Когда я познакомился с артистами — собирать коллекцию стало легче. Они подарили мне много уникальных вещей.
Прошли годы. Страсти своей я не изменил. Занимаюсь этим делом и поныне.

Каковы же достижения Владимира Цукермана?
Во-первых, музей есть!
В музее ни много, ни мало — пятнадцать тысяч экспонатов. Самых разнообразных. Объемные папки и альбомы с фотографиями, автографами. Бутылки с алкоголем (в Ереване выпустили водку с наклейкой, напоминающей о кадре из фильма «Самогонщики»), чашки, кружки, календари, визитки, значки, портреты актеров, статуэтки... И многое-многое другое. Есть и особенные реликвии. Например, клоунский костюм Юрия Никулина, его легендарные манежные ботинки. Кстати